– Хедли?
– Я опоздала на самолет.
В последнее время Хедли неизменно разговаривает с отцом в сухой, отрывистой манере. Так она выражает осуждение.
– Что?!
Хедли повторяет со вздохом:
– Опоздала на самолет.
На заднем плане слышится голос Шарлотты, и Хедли мгновенно вспыхивает злостью. Эта женщина с самой помолвки засыпает ее приторно-слащавыми имейлами: делится свадебными планами, присылает фотографии их с отцом поездки в Париж, умоляет ответить, завершая каждое письмо десятком смайликов (как будто одного недостаточно). И несмотря на все ее старания, Хедли уже ровно год и девяносто шесть дней упорно ее ненавидит. Чтобы изменить это, явно требуется нечто посерьезнее, чем приглашение быть подружкой на свадьбе.
– И как? – спрашивает папа. – Тебя устроили на другой рейс?
– Угу, но он прибывает в десять.
– Завтра?
– Нет, сегодня! Я же кометой полечу.
Папа не обращает внимания на сарказм.
– Это слишком поздно! До начала церемонии остается всего ничего. Я не смогу тебя встретить. – Он прикрывает трубку рукой и приглушенно переговаривается с Шарлоттой. – Наверное, можно попросить тетю Мерилин поехать в аэропорт…
– Что за тетя Мерилин?
– Тетушка Шарлотты.
– Мне уже семнадцать, – напоминает Хедли. – Как-нибудь доберусь на такси до церкви.
– Ну, не знаю… Все-таки первый раз в Лондоне… – Папа прокашливается. – А мама не против?
– Я без мамы, – говорит Хедли. – Как я понимаю, ей первой свадьбы хватило.
В трубке тишина.
– Ладно, пап. Увидимся завтра в церкви. Надеюсь, я не очень сильно опоздаю.
– Хорошо, – негромко отвечает он. – Я ужасно соскучился.
– Угу. – Хедли не может заставить себя произнести в ответ «Я тоже». – До завтра.
Только повесив трубку, Хедли вспоминает, что даже не спросила, как прошла репетиция. Честно говоря, ей не очень-то хочется это знать.
Она долго стоит, сжимая в руке мобильник и стараясь не думать о том, что ее ждет на другом берегу океана. Запах подгорелого масла от ближайшего прилавка с солеными крендельками вызывает легкую тошноту. Сейчас бы присесть, но все кресла заняты пассажирами, не нашедшими себе места в других частях аэропорта. На носу выходные, да еще и праздник – Четвертое июля, – а погодная карта на телеэкранах пестрит значками, обозначающими грозу, почти сплошь по Среднему Западу. Люди захватывают территорию, как будто намерены поселиться в зале ожидания. Занимают места, пристраивая на пустые кресла чемоданы, семьи захватывают целые углы, по всему полу валяются промасленные бумажные пакетики из «Макдоналдса». Осторожно перешагивая через какого-то дядечку, прикорнувшего на своем рюкзаке, Хедли внезапно испытывает странное чувство: словно потолок давит и стены смыкаются вокруг нее. С трудом удается восстановить дыхание.
Углядев наконец свободное местечко, Хедли бросается к нему, волоча за собой чемодан на колесиках, лавируя среди моря чужих ног и стараясь не думать, в каком виде будет завтра утром дурацкое лиловое платье. Она-то рассчитывала, что у нее останется несколько часов до церемонии, успела бы в гостинице все не спеша приготовить, а теперь придется прямо из аэропорта нестись в церковь сломя голову. Конечно, это далеко не самая существенная из всех неприятностей на текущий момент, и все-таки забавно представлять себе, как ужаснутся приятельницы Шарлотты: наверняка по их меркам невозможность сделать нормальную прическу – катастрофа мирового масштаба.
С точки зрения Хедли, сказать, что она сожалеет о своем согласии быть подружкой невесты, – это еще слишком мягко. Просто ее измотали бесконечные имейлы от Шарлотты и постоянные просьбы отца. Ко всему еще и мама, как ни странно, поддержала эту дурацкую выдумку.
– Я понимаю, сейчас ты к нему не испытываешь особо нежных чувств, да и я тоже. Но представь себе – когда-нибудь ты раскроешь альбом с фотографиями папиной свадьбы. Может, у тебя к тому времени будут свои дети. Не пожалеешь ли, что тебя нет на этих снимках?
Вообще-то, Хедли уверена, что не пожалеет, но маму и папу тоже можно понять. Проще согласиться, лишь бы все были довольны, даже если для этого придется перетерпеть укладку и лак для волос, неудобные туфли на каблуках и фотосъемку после церемонии. Когда другие подружки – сборище тридцатилетних приятельниц Шарлотты – узнали, что на свадьбе ожидается девочка из Америки, на Хедли немедленно обрушился поток имейлов с явным избытком восклицательных знаков, и ее тут же включили в группу на электронной почте. Она никогда в жизни не виделась с Шарлоттой и вот уже полтора года всеми силами избегала встречи, а теперь узнала в подробностях мнения будущей мачехи по самым разным вопросам первостепенной важности. Например: какие туфли лучше, босоножки или «лодочки», нужно ли использовать в оформлении букетов гипсофилу и самое кошмарное – какое белье следует надевать на так называемый девичник.
Просто поразительно, сколько требуется писем для подготовки свадьбы. Часть приятельниц оказались коллегами Шарлотты по университетской художественной галерее в Оксфорде – и трудно понять, как у них еще остается время на работу. Предполагалось, что Хедли встретится с ними в отеле завтра с утра пораньше, но теперь, как видно, придется им наряжаться, завиваться и краситься без нее.
Небо за окном порозовело. Мигают огоньки, очерчивающие контуры самолетов. Хедли рассматривает свое отражение в стекле: белокурые локоны, большие глаза, лицо усталое, словно после долгого путешествия. Она втискивается на сиденье между пожилым человеком, который с такой силой встряхивает газету, что кажется – та вот-вот улетит, и женщиной средних лет, в джемпере с вышитым котиком, увлеченной загадочным вязанием.
«Еще три часа», – думает Хедли, обхватив руками рюкзак, и только потом соображает, что нет смысла считать минуты до события, к которому совсем не стремишься. Куда точнее было бы сказать: еще два дня. Через два дня она вернется домой. Можно будет сделать вид, что ничего этого не было. Выходные, целую вечность державшие ее в страхе, останутся позади.
Хедли поправляет на коленях рюкзак и слишком поздно спохватывается, что не застегнула до конца молнию. Вещи валятся на пол. Хедли первым делом хватает блеск для губ, журналы и только потом тянется за толстой книгой в черном переплете – но парень, сидящий с той стороны прохода, первым успевает поднять увесистый томик.
Протягивая книгу Хедли, он бросает беглый взгляд на обложку, и в его глазах вспыхивает узнавание. Ну точно – принял ее за человека, который способен читать Диккенса в аэропорту. Хедли хочется объяснить, что все совсем не так. На самом деле она эту книгу даже не открывала с тех пор, как получила ее от отца, а это было сто лет назад – но она сдерживается и, ограничившись благодарной улыбкой, решительно отворачивается к окну, чтобы парень не вздумал завести разговор.
Душа не лежит ни с кем общаться – даже с таким симпатичным мальчиком. Предстоящий день, словно живое, дышащее существо, надвигается неумолимо и вот-вот собьет ее с ног. Ужас охватывает при одной мысли о том, чтобы сесть в самолет, не говоря уже о прибытии в Лондон. Хедли физически неспособна усидеть на месте – она ерзает, качает ногой, сжимает и разжимает кулаки.
Пожилой пассажир на соседнем сиденье громко сморкается и снова с шелестом разворачивает газету. Хедли от души надеется, что не окажется рядом с ним в самолете. Семь часов – долгий срок. Разве это правильно, что соседство на такой большой отрезок дня предоставлено воле случая? Нельзя навязывать никому в попутчики совершенно незнакомого человека, а между тем сколько раз она летала через полстраны в Чикаго, Денвер или Флориду бок о бок с незнакомцами? В том-то и беда: во время полета часами разговариваешь с человеком, делишься самым сокровенным, а потом никогда в жизни больше с ним не встретишься и даже имени его не узнаешь.
Сосед вытягивает шею, увлеченный какой-то статьей, и нечаянно задевает локтем руку Хедли. Девушка вскакивает, забрасывает рюкзак на плечо. Вокруг по-прежнему полно народу. Хедли с тоской косится на окно. Вырваться бы на волю! Она не уверена, что выдержит еще три часа в зале ожидания, но тащиться с вещами через толпу – тоже хорошего мало. Хедли придвигает чемодан к своему опустевшему сиденью, чтобы было видно, что место занято, и оборачивается к даме в свитере с котиком.
