Единственный, кто не подвел, не оставил в душе дырки, был Аршинов-Марин.
Аршинов-Марин чувствовал себя в Москве потерянным, каким-то чужим, жалким, и занимался Петр Андреевич не своим делом – читал работягам из трамвайного депо лекции о Льве Толстом.
Махно оглядел старого соратника с головы до ног и сказал ему, недовольно скашивая в сторону рот:
– Лучше бы вы, учитель, к нам в Гуляй-Поле приехали. Здесь вы никому не нужны.
Аршинов-Марин вскинулся, лицо у него сделалось обескураженным.
– Это почему же?
– Так мне кажется.
Старый каторжанин вздохнул.
– Ну что ж… Я готов.
– Погодите только немного, – сказал ему Махно, – мы малость разгребемся в Гуляй-Поле, кое-кого развесим на фонарях, и тогда – милости прошу.
– Я могу организовать толковую газету и стать ее главным редактором.
– Я это знаю.
– Могу наладить выпуск листовок.
– И это я знаю.
Махно почувствовал, что в Москве он – чужой человек. Все здесь незнакомое, недоброе, лица холодные, глаза цепкие, так люди и норовят всякого чужака вывернуть наизнанку, вплоть до карманов. Столичные анархисты помочь ему ничем не могут – слишком далеко они оторвались от простых людей.
– Эх, человеки, человеки, по одному носу и по два уха на каждого… – пробормотал Махно обескураженно.
Ни пулеметов, ни патронов он тут, увы, не достанет. Максимум, чем сумеет разжиться, – наручниками. Да и те будут висеть у него на руках. Махно это не устраивало.
Деньги, которые Нестор выручил от продажи двух золотых колец, быстро таяли. Надо было определяться с жильем.
Поскольку у него на руках имелись ревкомовские документы, то выход был один – пойти на поклон к нынешней московской власти и попросить, чтобы ему выделили комнату. Пусть плохонькую, завалящую, в щелях на стенах и в подтеках на потолке, но лишь бы Махно имел возможность приходить вечером домой, где под кроватью будет валяться, ожидая его, фанерный чемоданишко, а на голову не будет сыпаться сквозь ломины на потолке, холодный дождь.
Комнату можно было получить либо в Кремле, либо в Моссовете, ни там, ни там Махно никого не знал, поэтому он решил пойти в Кремль.
– Если уж браться рукою за что-нибудь, то уж лучше сразу за папаху, – сказал он сам себе. – Берешь в руки – маешь вещь.
Махно почистил пуговицы на кителе – пуговицы он достал особые, то что надо, без гербов, их ему удружил один гуляйпольский умелец, мастер, который если не блоху, то муху точно мог подковать. Фронтовые офицеры, которые собирались на прием к начальству, обязательно драили пуговицы толченым мелом, либо зубным порошком. Махно, державший в заначке погоны прапорщика, решил от боевых командиров не отставать – начистился, взял свой гуляй-польский мандат и двинулся с ним в Кремль.
Там в небольшой комнатушке, расположенной прямо в воротах Кремля, Махно был встречен серьезным молодым человеком, одетым в китель с отложным воротником – ни военный это был человек, ни гражданский, не понять какой. Глаза, надежно прикрытые старыми очками в железной оправе, не были видны. Молодой человек протянул к Махно руку, пошевелил пальцами, будто щупальцами. Махно понял – этот товарищ требует его мандат.
Напустив на лицо побольше важности, Махно порылся в нагрудном кармане кителя, достал оттуда затерханную, с закрученными краями бумажку, украшенную растекающейся лиловой печатью, неторопливо развернул ее и подал молодому человеку.
Тот долго вглядывался сквозь очки в чернильные строчки мандата, потом кивнул и приложил к мандату небольшой ордерок, отпечатанный на грубой остистой бумаге.
– Следуйте в ворота, товарищ, – молодой человек сделал рукой широкий купеческий жест.
Нестор думал, что тот будет задавать вопросы, интересоваться биографией – не менял ли Махно коробки с монпасье на паровозы, не присягал ли на верность Керенскому, не был ли отец Нестора знаком с последним российским самодержцем и так далее, но, видать, молодому человеку все было понятно и без вопросов.
Прямо в дверях комнатушки ордерок проверил часовой – молчаливый белобрысый латыш красногвардеец, кивнул резрешающе – проходи!
Ворота были длинные, мощные, – снарядом не взять – настоящие крепостные, сложенные очень надежно, по ту сторону темного, похожего на туннель, проема, также стоял красногвардеец с винтовкой, как две капли воды похожий на первого латыша стрелка, он, в свою очередь, тоже проверил ордерок, повел головою в сторону кремлевского двора.
«Можешь спросить его, в какой корпус ты хочешь пройти, он тебе укажет, – написал впоследствии Махно в своих воспоминаниях[1], – а далее, хочешь – ходи по двору и осматривай разнокалиберные пушки и ядра, к ним, допетровский и петровских времен, Царь-колокол и другие достопримечательности, о которых ты мог только слыхать, но до входа во двор Кремля ты их не видел, или же иди во дворцы-палаты.
При входе во двор Кремля я повернул влево, прямо во дворец (не помню его названия), поднялся по трапу, кажется, на второй этаж и по коридору этого этажа пошел влево, не встречая ни одного человека и лишь читая – на одних дверях: “ЦК партии” (коммунистов-большевиков), на других: “Библиотека” (не узнал, какая). А так как ни “ЦК партии”, ни “Библиотека” мне в то время не были нужны, то я прошел мимо них, не уверенный даже в том, что за дверями с этими надписями кто-либо был»[2].
Махно шел по длинному коридору и прислушивался – не зазвучат ли где за дверями голоса? Наконец он остановился около одной двери, за которой шумели, голоса доносились очень отчетливо, были они возбужденными, громкими – люди, сидевшие в этом кабинете, спорили.
Недолго думая, Махно толкнул дверь, но потом, что называется, на лету перехватил ее, закрыл: а вдруг он помешает спорящим, окажется лишним, и тогда плакало его бесплатное – может быть, даже кремлевское жилье.
Он повернул назад, вновь двинулся по длинному, застеленному старой ковровой дорожкой коридору. Дошел до двери, на которой было написано «ЦК партии», аккуратно постучал.
Услышал глуховатый, словно бы прихлопнутый тяжелой доской голос:
– Войдите!
Махно вошел. В просторном, заваленном бумагами кабинете сидели три человека: Загорский, которого Махно видел не далее, чем позавчера, на одном из большевистских митингов – попал туда случайно, хотя было ему очень интересно (Загорский очень темпераментно и громко выступал на митинге), Бухарин – человек с жиденькими волосами, словно бы приклеенными к темени, и человек, очень похожий на Свердлова, то снимавший с носа пенсне, то надевавший его обратно – «окуляры» ему не так давно отремонтировали, сделали сжим слишком жестким, и он никак не мог привыкнуть к нему, переносица у него была красной. Но это был, как потом выяснилось, не Свердлов.
Все трое подняли головы, посмотрели на Махно.
Тот, похожий на мальчишку, по-мальчишески простудно шмыгнул носом, спросил напористо, учительским голосом – он полжизни стремился, чтобы быть учителем, преподавать детям историю, либо географию, из наук он еще признавал математику, но робел перед нею, – а цели своей так и не достиг:
– Граждане, скажите, где находится ВЦИК Советов?
Один из сидевших – Бухарин, – поднялся со стула, сделал это проворно, поправил на голове тощий слой волос, плотно приклеившийся к темени:
– Я сейчас ухожу, – сказал он, – и покажу этому товарищу, – Бухарин стремительно наклонил голову в сторону Махно, движения у него были по-птичьи быстрыми, отточенными, – где находится ВЦИК.
Он подхватил свой старенький сморщенный портфель, сунул его под мышку и направился к двери. Махно церемонно поклонился остающимся, сказал: «Спасибо всем», – и вышел вслед за Бухариным в коридор.
Тишина в коридоре царила мертвая. Будто в подземелье.
– Вы откуда, товарищ? – спросил Бухарин.
– С Украины, – ответил Махно.
Стремительный шаг Бухарина увял, он переспросил удивленно:
– С Украины?
– Да, с Украины.
– Интересно, интересно… На Украине сейчас царит террор, на всех железнодорожных станциях – виселицы… Как же вы добрались до Москвы?
– Сложно. Кое-где приходилось надевать офицерские погоны, кое-где – снимать.
– Понятно, понятно… – скороговоркой произнес Бухарин, поддернул портфель, выскользнувший было у него из-под мышки. Показал на дверь, расположенную в конце коридора: – Там вы, товарищ, можете узнать все, что касается ВЦИКа. – На прощание он приветственно поднял руку и проворным колобком покатился по лестнице вниз.
Махно подошел к двери, на которую указал Бухарин, деликатно постучал в нее. В комнате за столом сидела сонная большеносая девица с заторможенными движениями – наверное, она действительно не выспалась, прообнималась всю ночь с каким-нибудь лихим красногвардейцем… Медленно подняв выпуклые, наземного цвета глаза, девица спросила у Махно, чего ему нужно.
