Читаем без скачивания Канал грез - Иэн Бэнкс

— Пожалуйста, я хочу такую же!

Мать сначала растерялась, в первый миг она решила, что ее, судя по всему, талантливая, но, несомненно, беспокойная и непослушная дочка просит, чтобы ей подарили целый симфонический оркестр, и только после долгих терпеливых расспросов она поняла, что ребенок хочет виолончель.

Затопленная деревня, покрытая илом и водорослями, казалась окутанной густым и плотным туманом. Дома, стояли с проваленными крышами, осыпавшаяся черепица морщинистыми бороздками проступала под серым слоем донных отложений. Она подумала, что дома внизу выглядят маленькими и жалкими. Вид разрушенной улицы невольно вызывал сравнение с двумя рядами гнилых зубов.

Самым большим зданием была церковь. Крыша исчезла, как будто ее просто сняли, внутри не видно было никаких обломков. Филипп спустился туда сверху, взбаламутив воду над плоским каменным столом, который когда-то служил алтарем, над ним медленно закрутилось облако грязи и лениво потянулось кверху, словно дым из печной трубы. Она вплыла через узкое окно и потерла рукой стену, проверяя, нет ли под слоем грязи росписи. Но там ничего не было, стена оказалась совершенно белой.

Она посмотрела, как Филипп обследует ниши за алтарем, и попробовала представить себе эту церковь полной народу. Сияющее над крышами солнце, льющийся в окна свет, и толпа в воскресных нарядах заполняет церковь, люди поют, слушают проповедь священника, затем вереницей выходят. Наверное, среди летнего зноя тут царила прохлада, кругом белизна, чистота. Но представить все это было трудно. Тусклый свет, проникающий сквозь толщу воды, сплошной покров серого ила, глухая тишина — все здесь, казалось, отвергало самую возможность иного прошлого, в котором жива была и церковь, и деревня, внушая, что изначально все было здесь, как сейчас, а человеческие голоса и солнечный свет на улицах, обтекаемых тогда только ветром, напротив, были лишь сном — мимолетным младенческим всплеском жизни, которой не суждено было достигнуть зрелости и которая сгинула, навек погребенная под водой.

В ее мысли врезался сверлящий треск мотора. Звук был далеким, еле слышным и вскоре затих. Она представила себе, как слабый рокот эхом отдается в стенах церкви — единственное подобие музыки, еще звучащее в стенах этого здания.

Филипп подплыл к ней и показал на свои часы; они направились к поверхности, прощально махая ластами оставленной внизу церкви.

Катамаран, подскакивая на волнах, несся к трем стоящим на якоре судам. Она сидела на носу и неторопливо сушила волосы, наблюдая, как приближаются корабли.

— Может, это были солдаты национальной гвардии. — Она повернулась и взглянула на Филиппа. — Но судя по звуку, это судно было покрупнее нашего катамарана.

— Возможно, — спокойно кивнул Филипп. — Однако они шли не из Гатуна. Может быть, из Фрихолеса.

— «Фантасиа»? — улыбнулась она в ответ, глядя на его загорелое лицо с маленькими морщинками вокруг глаз, из-за которых он казался старше своих лет.

Филипп нахмурился.

— По-моему, она должна прийти не раньше, чем завтра, — сказал он, пожимая плечами.

Она снова улыбнулась.

— Ничего, сейчас приплывем и узнаем.

Он кивнул, но хмурое выражение опять промелькнуло на его лице. Филипп смотрел мимо нее следя за курсом. В озере встречались топляки, набухшие от воды бревна, которые могли перевернуть катамаран или сломать подвесной мотор. Хисако Онода разглядывала лицо мужчины и вдруг поймала себя на мысли, что ей пора бы отправить очередное письмо матери, надо будет написать сегодня же вечером. На этот раз она, пожалуй, расскажет о Филиппе, а может, и нет. Она почувствовала, что краснеет.

«Как глупо! — подумала она. — Мне сорок четыре года, а я все еще стесняюсь сказать матери, что у меня есть любовник. Милая мама, я нахожусь здесь, в Панаме, в эпицентре войны. Я ныряю с аквалангом, у нас бывают вечеринки, мы видим, как стреляет артиллерия и пускают ракеты, а иногда над нами с ревом пролетают самолеты. Питаюсь хорошо, погода в основном теплая. Целую, Хисако. P.S. У меня есть любовник».

Французский любовник. Женатый французский любовник, который к тому же и младше ее. Ну и ладно!

Она посмотрела на кончики своих пальцев, которые от долгого пребывания в воде сморщились, как после ванны. «Зря я, наверное, отказалась лететь на самолете», — подумала она, растирая руки.

— Хисако! Ну, Хисако! Ведь это же всего каких-то три-четыре часа!

— До Европы?

Лицо господина Мории при этих словах выразило отчаяние. От волнения он даже замахал своими толстенькими короткопалыми ручками.

— Ну, не намного больше. Я что? Справочное аэропорта?

Он тяжело поднялся со стула и подошел к окну, где сидел на корточках рабочий, чинивший кондиционер. Господин Мория вытер лоб белым платком и стал глядеть, как молодой механик разбирает сломавшийся прибор и раскладывает его части на белой тряпице, которую он постелил на желтовато-коричневое ковровое покрытие.

Хисако сложила руки на коленях и ничего не ответила.

— А морем потребуется несколько недель.

— Да, — согласилась она.

Она выбрала для ответа почтительное слово «Хай»; это было все равно, что сказать: «Так точно, сэр!»

Господин Мория покачал головой, запихал влажный от пота платок в нагрудный карман рубашки с короткими рукавами.

— А как же твоя виолончель! — сказал он и посмотрел на нее с торжеством.

— А что?

— Она может… покоробиться и всякое такое. Соленый морской воздух, и так долго!

— Мория-сан, я не собираюсь… путешествовать на палубе четвертым классом.

— Ну так что же?

— Полагаю, на корабле есть вентиляция, кондиционер.

— Кондиционеры ломаются!

Господин Мория с победоносным видом указал ей на железные детали, разложенные на белой материи, словно готовые к погребению трупики. Молодой техник взглянул в его сторону.

Хисако послушно перевела взгляд на сломанный механизм. Сквозь отверстие под окном, где крепился кондиционер, виднелись сверкающие здания Токио. Она пожала плечами.

— Разве не так? — обратился господин Мория к механику.

Ему пришлось повторить свой вопрос, прежде чем молодой человек сообразил, что к нему обращаются. Он вскочил на ноги.

— Хай?

— Кондиционеры ведь тоже ломаются, верно? — спросил господин Мория.

Хисако подумала, что с этим мнением трудно не согласиться, тем более что перед молодым человеком как раз лежит разобранный аппарат, который только что сломался.

— Так точно, случается.

Механик вытянулся перед господином Морией чуть ли не по стойке «смирно», устремив взгляд в одну точку, где-то над головой собеседника.

— Спасибо, — кивнул господин Мория. — Так что же мне делать? — громко сказал он. Широко разведя руками, он прошел мимо механика к окну и стал глядеть на улицу. Молодой человек проследил за ним взглядом, он, казалось, не мог сообразить, был ли этот вопрос риторическим или нет. — Ну же! — сказал господин Мория.

Он похлопал техника по плечу, затем указал на Хисако:

— Как бы ты поступил на моем месте? Эта дама одна из лучших виолончелисток в мире. Во всем мире! И вот впервые за долгие годы… да что там годы — за десятилетия она наконец-то решила принять приглашение и отправиться в Европу, чтобы давать концерты и мастер-классы… А лететь на самолете — ни в какую!

Молодой человек смущенно улыбался.

— Самолеты разбиваются, — сказала Хисако.

— Корабли тонут, — парировал господин Мория.

— На кораблях есть спасательные шлюпки.

— Ну, а на самолетах парашюты! — брызгая слюной, выпалил Мория.

— Я не уверена, Мория-сан. Господин Мория повернулся к механику.

— Спасибо, извините, что оторвал вас от вашего дела.

Молодой человек благодарно взглянул на него и снова уселся на корточки.

— Возможно, в России ситуация изменится, — сказал господин Мория, покачав головой. — Может быть, там снова откроют железнодорожное сообщение.

Он вытер шею носовым платком.

— Возможно.

— Ох уж эти советские! Ха! — в сердцах бросил господин Мория в сторону открывающейся перед его взором панорамы Токио и досадливо покачал головой.

Хисако провела рукой по лбу, лоб был в испарине. Затем она снова сложила руки на коленях.

— У мыса Доброй Надежды будет штормить! — заявил господин Мория, выражая своим видом глубокую осведомленность.

— Насколько мне известно, существует еще и Панамский канал, — сказала Хисако, начиная уставать от спора.

— А разве он действует?

— Действует.

— Но там идет война!

— Не официально.

— Вот это да! При чем тут вообще официальность? Что может быть официального, когда речь идет о войне? — В голосе господина Мории звучало искреннее недоумение.