назад, когда ездил туда на два дня. Но половину тогда не посмотрел, даже до Эрмитажа не добрался.
Он нашел свое место у окна. Платформа поползла назад, крыша вокзала уехала за ней, и открылось багровое небо.
Поезд несся на Север. Стемнело, вдоль железнодорожного полона потянулась лесополоса. Деревья закрыли догорающее у горизонта небо.
Терроризм Сашиных подзащитных носил чисто теоретический характер и заключался в трепе в переписке и неких заметках для внутреннего пользования, от которых они, впрочем, тут же отреклись. У Пензенской ячейки, правда, нашли оружие, частью официально зарегистрированное, частью страйкбольное, а частью без их биологических следов.
У Питерских и того не нашли. Только дымный порох в баночке.
Пороховой заговор! 17-й век!
Из материалов дела оставалось непонятным из магазина порох или сами смешивали в кофемолке на кухне. Не удивился бы, если первое. Порох охотничий. И ГОСТ.
Подсудимый так это и объяснял: отец — охотник. Отец подтверждал, понятно.
Можно, конечно, фантазировать на тему, зачем ребяткам порох: на охоту ходить, петарды делать или для чего похуже. Но точно ничего не взорвали. Им это и не предъявлял никто.
Зато грозило им до двадцати: терроризм же!
По убеждениям «террористы» были анархистами, что не добавляло им симпатий ФСБ. Хрень, конечно, этот их анархизм! Саша и сам по молодости лет когда-то накупил трудов Бакунина и Кропоткина, но так и не нашел времени ознакомиться, с тех пор и стояли на книжной полке.
Он вздохнул и открыл ноутбук. Несомненное преимущество поезда перед самолетом: интернет доступен.
«Сапсан» немного замедлил ход. Тверь, наверное. В Твери должна быть остановка.
Вдруг стало душно. Кондиционер что ли отключили?
На лбу выступил холодный пот.
Клавиатура ноута тоже стала холодной, и похолодел экран.
Жарко не было. Но воздуха не хватало.
При этом легкие работали, но как-то вхолостую. Словно вместо воздуха закачивали инертный газ.
Он встал, попросил пропустить соседа и вышел в туалет. Умылся холодной водой. Потом еще раз. Ничего не помогало, становилось только хуже.
Еле открыл дверь, с трудом вышел.
Оперся рукой на сиденье.
Перед глазами встало лицо его дочки Анюты. Он смутно помнил, что она кажется пошла в ресторан с однокурсниками, праздновать окончание сессии.
Короткая стрижка, волосы покрашены в какой-то яркий, анимешный цвет. Сиреневый что ли? Перед сабантуем что ли перекрасилась? Он почему-то не помнил.
Лицо ее поплыло и сменилось лицом жены. Обивка кресла поползла вверх.
Он застонал. Больно не было. Было ощущение близкой смерти.
И он понял, что падает в проход между креслами.
Белый потолок с лепниной у стен и вокруг люстры. Люстра странная: плафоны похожи на керосиновые лампы из цветного синего стекла.
Стены нежно-голубые с деревянными панелями высотой метр от пола, а лепнина скромная, без наворотов, просто широкий потолочный плинтус.
Окна нет, точнее прямо в ногах кровати стоит трехстворчатая синяя ширма и сияет так, словно за ней окно.
Как он сюда попал?
Саша вспомнил, как ему стало плохо в поезде, и он, видимо, потерял сознание. Тогда почему не больница? Больше похоже на дачу средней руки предпринимателя, любящего неоклассический стиль.
Один из клиентов? Да, и такие клиенты были. Защитой бизнеса тоже занимались.
Он попытался приподняться, но голова закружилась, и комната поплыла перед глазами.
— Александр Александрович… — старательно выговорил женский голос с явным акцентом. — Слава Богу! Вы очнулись…
Саша осторожно повернулся, стараясь не вызвать снова эту беспощадную карусель.
У его постели сидела женщины средних лет в лиловом платье с кружевным воротничком, круглыми пуговками впереди, широкими рукавами и необъятной юбкой до пят.
Саша смутно припоминал, что деталь одежды, придающая юбке объем, называется «кринолин». У Маши на свадьбе было платье с кринолином.
Странная хозяйка дома похоже предпочитала неоклассицизм не только в интерьерах.
— Кто вы? — слабо спросил он.
— Александр Александрович, это я Китти, ваша nurse.
И до Саши, дошло, что собеседница говорит по-английски. Видимо, потому и дошло, что последнее слово он понял не до конца.
Медсестра? Может быть, в его состоянии. Но уж очень не похоже на больницу. Вип-палата что ли? Но запах совершенно не больничный! Мед, розы и еще какие-то травы: лаванда что ли?
И белье не больничное. Слишком тонкое. Батист не батист? И узор из мелких синих цветочков по одеялу.
— Nursemaid, — уточнила женщина.
Слово было откуда-то из викторианской литературы, читанной в юности исключительно для совершенствования в языке, и означало «няня» или «сиделка».
— Александр Александрович, вы меня совсем не узнаете?
Если «няня», тогда почему «Александр Александрович»?
Да, не узнает. Может быть, разве что, где-то глубоко в подсознании некий смутный образ…
— Китти? — переспросил он.
— Yes! Yes! — радостно закивала женщина.
— Китти, где здесь туалет? — спросил Саша.
В это самое место хотелось жутко.
Но Китти смотрела вопросительно. Странно, есть же у них это слово «toilet». Кажется, поняла, но ей нужны были какие-то дополнительные пояснения.
— WC, — с готовностью пояснил Саша. — Watercloset.
— Вы слишком слабы, Ваше Высочество, — засомневалась англичанка. — Вы дойдете? Есть судно.
Саша обалдел от обращения. Первой мыслю было, что недопонял. Но «Your Highness» — это же определенно «Ваше Высочество»! Он начинал сомневаться в своем английском, чего не было уже лет пятнадцать. Но в этом странном доме был какой-то странный английский. И с произношением что-то не то…
Судно удивило меньше. Эта деталь говорила в пользу больницы и была не лишней, учитывая, что комната снова принялась вращаться.
Он ожидал увидеть белый эмалированный предмет, однако Китти достала из-под кровати фаянсовое произведение искусства, расписанное голубыми цветами. Не ночная ваза, а просто ваза. Назначение выдавала только форма: вполне классическая, причем не для судна, а для горшка.
Ладно! У богатых свои причуды. У богатых англичан — тем более.
Только, как он в Англии оказался? Ехал же в Питер.
— Китти, мы в Лондоне? — спросил он.
— Нет! Нет! Что вы, Ваше Высочество! Мы в Александрии.
Час от часу не легче!
— В Египте? — спросил он.
— Нет, — замотала головой Китти. — В нашей Александрии.
Саша не понял, что это за «Наша Александрия», но решил отложить загадки на потом и заняться более срочным делом.
Он попытался откинуть одеяло, но это оказалось довольно трудным предприятием: рука слушалась плохо, и голова опять закружилась.
Англичанка помогла, и Сашу ждало новое открытие.
На нем была белая батистовая рубашка до голеней, у которой имелся отложной воротник с оборкой и длинные широкие рукава с манжетами.
Ладно! Потом! Очередное чудо хотелось вытеснить куда-нибудь на периферию сознания и больше об этом не думать.
«Я сплю, — сказал он себе. — Просто еще не проснулся».
