Она и вчера ничего не значила. Просто все утонуло в глухой, тягучей, словно раскисшая глина, тоске — как и позавчера, и поза-поза… Как и все эти идиотские дни после звонка Аркадия Николаевича, Димкиного отца. Много чего было — похороны, суетливые поминки, совершенно ненужные охи и вздохи школьных учителей, но тянулось это как бы в тумане, и вечер от утра отличался лишь тем, что никуда не надо было ходить и что-то делать, и можно было лежать на диване, растворяясь в монотонной, как зубная боль, безнадежности.
До этих вечеров я и не представлял, как же дорог мне Димка. И неважно, что лишь три года назад он впервые объявился в нашем турклубе смешливый и большеглазый. Он стал для меня как младший братишка, как сын, как я не знаю кто. Впрочем, не только он, если разобраться. Случись беда с кем-нибудь другим из моих ребят — было бы, наверное, то же самое. Я прекрасно понимал, что тут нечем хвастаться и нечего стесняться — просто такая судьба.
Я не мог по примеру Аркадия Николаевича пить. Не потому, что трезвенник — просто не помогало, и все. Лишь труднее было сдерживать бьющуюся во мне ярость. Ну почему, за что такая свалившаяся на нас гадость? Пятнадцать лет было мальчишке, еще даже голос по-настоящему не сломался. Ну кому помешала его жизнь? О каком таком человеке писал он прежде чем шагнуть в гулкий безжалостный воздух? Дескать, иначе было бы предательство… Найти бы того типа, взять бы за кадык, да порасспросить хорошенько, с пристрастием. Кулаки сжимались сами собой, и хотелось рвать, резать, давить как тараканов тех, кто отнял Димку.
Только вот некого было давить. Милиция ничего не могла понять и тянула это дело лишь в силу обязанности. Врагов у мальчишки не оказалось, я бы знал, со мной он бывал достаточно откровенен. Никакая шпана ему не угрожала, уж это-то выяснилось сразу, не знаю, как милиция, а я провел свое расследование. Кое-кто из нынешних «крутых» был в свое время в нашем в клубе, и хотя разошлись потом дорожки, но меня по-прежнему уважают. Так что выяснили — чисто.
Версия несчастной любви тоже отпадала. Я все-таки едва ли не пятнадцать лет с пацанами кручусь, симптомы эти знаю. Да и не вяжется оно ни с Димкиным характером, ни с запиской. А родители — так и с ними не было особых сложностей, во всяком случае, таких, из-за чего прыгают вниз головой на асфальт. Ну, нравоучения, ну, излишнее любопытство, на которое Димке ничего не оставалось, как огрызаться. Вот и все. Стандартная благополучная семья.
Но тем не менее был прыжок в глухую пустоту, в грязно-лиловые сумерки. И никуда от этого факта не деться. И никто не поможет, никто. Оставалось тупо глядеть на салатовые, испещренные фигурными листочками обои.
Он не торопясь вышел из стены — высокий, сутулый и лысоватый, в дорогом сером костюме и при галстуке. Впечатление портило лишь сальное пятно на левом рукаве.
— Добрый вечер, Саша, — улыбнулся Сутулый желтой лошадиной улыбкой. Вы не волнуйтесь, я не галлюцинация. Просто, мне кажется, я могу вам кое-чем помочь. Вы позволите присесть?
И он мне все рассказал.
…Хранители Равновесия полагались каждой цивилизации, не достигшей третьего уровня устойчивости. «Не вставшей на крыло», — ухмыльнулся Сутулый. Объяснить, кто же они, Хранители, Сутулый не мог. Или не хотел.
— Слишком сложно это для вашего восприятия, Саша, — виновато развел он руками. — Не доросли еще земляне. Одно только скажу — то, что считаете вы реальностью, есть лишь первый ее слой, в некотором смысле обертка. А между тем слои неисчислимы, но, однако же, замкнуты друг на друга. Что же касается Равновесия, так об этом и говорить на данном уровне смешно. Впрочем, если хотите, Равновесие — это как бы некий стержень, скрепляющий слои.
— Кочерыжка в качане капусты? — ядовито уточнил я. Этот глюк уже начал меня утомлять. Если так оно пойдет и дальше, придется сдаваться врачам. А это, кстати, означает дальнейшую профнепригодность, и тогда мне не то что детей — ржавой лопаты не доверят.
— Можно сказать и так, — согласился Сутулый. — Создает иллюзию понимания. Как, знаете ли, объяснения типа того, что такое электричество. Электроны де фотонами перебрасываются, словно волейболисты мячиком. Как пишут в популярных книжках для умных шестиклассников. Но, впрочем, сойдет и кочерыжка.
— И между чем равновесие? — полюбопытствовал я у глюка. В конце концов, если его не злить, то он, наверное, быстрее уйдет. И я останусь один. Точнее, вдвоем со своей тоской.
— Ну, можно сказать, между действительностью и возможностью. Между замыслом и воплощением. Если еще грубее — между жизнью и смертью, хотя и то, и другое — совсем не то, что вы думаете.
— И к чему же сия лекция? — уставился я на испортившее костюм Сутулого пятно. — Какие будут выводы?
— Дело в том, Саша, — терпеливо вздохнул мой гость, — что мы тоже люди, у нас тоже душа есть. И пацана этого нам жалко ничуть не меньше вас. Мы ведь наблюдаем за всеми здешними событиями. Только вот помочь, увы, не в силах. Мы же не волшебники. А тут еще у вас, в вашем секторе, возник такой вот нехороший прогиб Равновесия. И Диму затянула воронка, выравнивавшая потенциалы вероятностей. Как шлюзы работают, видели? Ну и тут что-то вроде. Кого-то она должна была утащить, такая уж получилась суперпозиция полей. И никак эту воронку не убрать, не сместив Равновесия, а тогда весь ваш слой реальности может схлопнуться. Как мыльный пузырь. Понимаете?
— Понимаю, — соврал я, машинально взяв со стола карандашный огрызок и рассеянно вращая его в пальцах. — Я другого не понимаю, зачем вы мне все это рассказываете, раз уж ничего нельзя поделать?
— В том-то и вся суть, — смутился Сутулый. — Вообще говоря, нельзя. Но кое-что тем не менее можно. Времени-то прошло всего-ничего, след от воронки не рассосался. Мы не можем ее убрать. Кто-то должен закрыть ее собой, перейти грань. Но этот кто-то — вовсе не обязательно Дмитрий Лозинцев пятнадцати лет.
— И кого же вы собираетесь угробить вместо него? — усмехнулся я, глядя в грустные, иссеченные кровяными прожилками, глаза Сутулого.
— А вы не догадываетесь, Саша?
И тут, наконец, до меня дошло.
— Димка действительно будет жить? — выдохнул я, резко подавшись вперед.
— Да. Это я гарантирую.
— И как же это вы сделаете?
Карандаш переломился в напрягшихся пальцах. Сухой треск вернул меня к действительности. Вот сейчас глюк развеется, и я останусь один. И наполненные безнадежностью сумерки.
— Как бы это объяснить? — задумчиво протянул Сутулый. — Ну, представьте, что мы поставим заплату на ткани реальности. Начиная с двухнедельной отметки, события пойдут немного иначе. Димка успешно сдаст экзамены, у него и мысли не возникнет о прыжке. То, что было, станет как бы небывшим, не действительностью, а возможностью. Нереализовавшейся, к счастью. Зато, к несчастью, реализуется другое. Вы погибнете. Завтра. Несчастный случай. Зато Димка будет жить.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
