– Ты можешь оторваться от чертова телефона? – окрысилась на меня мама. – Он у тебя как тревожные четки.
Она прибегла к маневру, гарантирующему последнее слово. Хитрость заключается в том, чтобы совершить высказывание, выйти из машины и захлопнуть дверцу, не дав противнику возможности ответить. Не самая привлекательная, однако весьма эффективная тактика.
– Могла бы уже и заменить экран.
Ей бесполезно объяснять, что я намеренно оставила все как есть, чтобы не расстраиваться, если по новой разобью. Мама считала глупостью не чинить вещи из опасения, что те могут сломаться вновь. По ее мнению, именно из-за моего занудного самокопания все считают меня странной. У мамы определенно есть дар слова. Под «всеми» она подразумевает себя и нескольких подруг, переживающих кризис среднего возраста, которых приближает к себе, чтобы выглядеть «нормальной». Средний возраст применительно к ним совпадает с историческим описанием Средних веков: отталкивающие, невежественные и безжалостные. Невероятно точная характеристика.
Когда я обошла машину спереди, мама остановилась, посмотрела на меня с таким видом, будто собиралась начать вскрытие, и сказала тихо, как бы сама себе, хотя мы обе понимали, что это не так:
– Не понимаю, почему ты решила испохабить мои единственные за весь год выходные вдали от дома?
– Ставки повышаются? Сначала «испортить», а теперь уже «испохабить», – парировала я.
– Эгоистка, вся в отца.
– Он умер, ты не забыла?
Мама помрачнела. Она почти не способна выражать эмоции. Перепробовав все мыслимые процедуры по уходу за лицом – массажи, кремы, инъекции, – она лишь приобрела озлобленное и застывшее выражение. Тем не менее маму можно назвать ухоженной, хотя это звучит немного по-лошадиному, а она ненавидит животных, да и вообще все живое. Ее философия незамысловата: жизнь ужасна, а мы должны смириться. Стоическое, суровое отношение к происходящему она приняла, когда умер папа.
Мы стояли возле машины на ноябрьском ветру в тревожном молчании. В воздухе висел запах сырости и гнили, смешанный с дымом далеких костров.
На гравийной дорожке, которая вела к темной дубовой двери Амбровых Башен, шуршали листья. В пустых глазницах окон отражался серебрившийся над полями туман. Склоны холмов окутывал мглистый саван. Мы попали в холодный заброшенный мир, посреди которого стоял угрюмый особняк с пепельно-серым лицом.
Мать зашагала по направлению к дому, удаляясь от машины и от меня, а я вспомнила другой мертвый ноябрьский день, много лет назад.
Теперь я почти наслаждалась этим странно притягательным ароматом крематория. В нем слышалась приторная, искусственная цветочная нота, которой маскируют смерть и запах бальзамирующих мазей в похоронном зале. Мамино лицо тогда тоже напоминало посмертную маску – благодаря новой дозе ботокса.
День похорон, самый заурядный – не холодный и не жаркий, не сулил никаких надежд. В нем сквозил отчетливый оттенок безразличия, ощущения, что ничего особенного не происходит. Переработанный воздух струился по слишком просторному салону машины. Никто не давал воли эмоциям.
Слезы застилали глаза, и я старалась не моргать, чтобы не пролить ни единой капли грусти. Мамина неподвижная рука лежала на идеально сидящем платье. На нас глазели: интересно же разглядывать лица скорбящих. Смерть не просто пугает. Она завораживает. Некоторые даже крестились. Хотя Бог в этом действе явно не участвовал.
Когда мы наконец приехали, все имело какой-то заранее предопределенный вид: еще одни похороны в череде подобных. Мне тогда показалось странным, что нечто столь неожиданное можно так легко и быстро организовать. Я тронула маму за рукав, однако та отошла от машины. Наверное, не заметила.
Папа олицетворял собой мое детство. Когда он умер, я подумала, что это отчасти моя вина – я выросла, значит, ему пора уходить. Он упал на клумбу, схватившись за грудь. Когда его сердце завершило последний удар, он унес с собой мой последний детский вздох. Я села, положив на колени папину голову, наклонилась и почувствовала, как он испустил дух. От него пахло чем-то пряным и сладким, вроде рождественского кекса с марципаном. Следующий вдох я сделала уже без папы. Вот тогда я и ощутила вкус нового мира: холодный, грубый, пресный. В нем осталось меньше оттенков, меньше возможностей, он не манил, не очаровывал. Плоский, бесстрастный, единственно настоящий мир, о котором вечно твердит мама.
Странно, что у папы отказало сердце – самое лучшее, что у него было. Наверное, оно отлюбило свое и сдалось так же легко, как износившийся коленный сустав. Я подумала тогда, что папино сердце слишком много любило и остановилось, не выдержав нагрузки, однако мама развеяла мои иллюзии. «Конечно, он умер не от избытка любви! Что угодно, только не это!» Он умер с необъяснимым выражением, как будто признал себя побежденным. Его лицо застыло. Я не поняла, когда его глаза перестали меня видеть. В розовых щеках еще теплилась жизнь, а тело уже превратилось в тряпичную куклу.
Я наблюдала за мамой, вновь уходящей от меня. Она не знала поражений. Папа называл ее великим произведением современного искусства – невероятно умным, чрезвычайно нервным и совершенно непостижимым. При этом воспоминании я не удержалась от улыбки.
Мать обернулась, хрустнув гравием.
– Чему ты ухмыляешься?
– Вспомнила папу.
– И что смешного?
Она сжала кулаки. Ее руки все еще украшали кольца и браслеты, подаренные папой. Она так сильно скучает по нему, что иногда это перерастает в обиду. Смерть близких корежит людей, придает им новую форму, в которой они застывают.
Правило номер два
На местности. Обращайте самое пристальное внимание на все детали вашего нового окружения.
Дом
Я запарилась в дорожной одежде. Не то чтобы у меня имелась какая-то специальная одежда для путешествий. Я считаю, что в большинстве случаев годятся джинсы и все черное, но при нагревании до определенной степени они выделяют неприятный запах.
– Фу, ты воняешь.
Мать потянула носом, чтобы продемонстрировать этот факт.
– Сколько тебе лет, мама?
– Освежитель воздуха – не парфюм, – злобно пропела она, дойдя до ступеней.
Это одно из любимых высказываний матери, наряду с фразой «Пол – не место для хранения», что я интерпретировала по-своему: если ты занималась чем-то грязным или тайным, не забудь спрятать улики. Чистоплотность не всегда идет рука об руку с невинностью, хотя, безусловно, способна замаскировать множество грехов. Жизнь под одной крышей с моей матерью требует искусства скрытности; впрочем, мы предпочитаем термин «аккуратность».
Сегодня мама, как обычно, излучала спокойствие и уверенность, и за ней тянулся тонкий шлейф чего-то явно более изысканного, чем освежитель воздуха. Мне между тем не удалось сохранить и малой доли своего лоска. Кудрявые от природы волосы скрутились в тугие пружины, а одежда помялась и источала неприятный запах, как будто меня прямо в ней сварили на медленном огне.
Мама бросила на меня свой коронный материнский взгляд, ясно давая понять, что я не соответствую стилю Амбровых Башен. Поднимаясь по вычурной лестнице, я уже знала, что история не простит мне такого пренебрежения.
Особняк смотрел на нас с суровой непреклонностью. Над темными окнами тяжело нависали резные каменные барельефы. В каждом камне проступала кровавая печать древней тоски и безысходности, свойственная несказанному богатству. Подчеркиваю: крови на самом деле не было. Во всяком случае, пока. Тем не менее преувеличенно театральная обстановка требовала мелодрамы, которую можно описать только самым витиеватым языком. Нам надлежало прибыть в разгар ужасающей грозы, промокнув до нитки, с развевающимися на ветру власами, с очами, ослепленными кислотно-белыми вспышками молний, вспарывающих небо и высекающих из тьмы угрюмый фасад каменного идола.
Реальность оказалась куда более прозаичной и унылой. Нас встретила тетя Мирабель.
