одна моя ошибка и ты уже совсем рядом. А я… довольно уязвима.
- Так уж и уязвима – я делаю шаг назад, восстанавливая попранное личное пространство Совершенного Хищника, прекрасно понимая, что плевать ей на это самое личное пространство. Ей на многое плевать. И я знаю почему.
- Так вот – говорит она: - знаешь, ты можешь обмануть кого угодно. Полицию, якудзу, эту простачку Сору-тян и даже коварную оппортунистку Юрико. Можешь манипулировать Бьянкой. Можешь втирать очки всем вокруг, маме, папе, сестренке… кому угодно. Но я знаю о твоем внутреннем моральном компасе и о том, насколько он … свободен. Я бы пошутила – что он вовсе отсутствует, но это не так он у тебя есть. Сложить два и два – небольшая заслуга и это не сложно. Элементарно, Ватсон.
- Погоди… ты о чем? – внутри у меня, словно шерсть на загривке обозленной собаки – поднимаются подозрения. Она знает?!
- Ара-ара, Кента, вот ты и стал серьезен… - мурлычет Натсуми и вдруг снова оказывается совсем рядом: - а если я действительно знаю – что ты будешь делать? Перебросишь меня через этот парапет, а? Здесь довольно высоко и у меня нет никаких шансов выплыть… опять-таки волны и, наверное, я ударюсь головой о гранитные плиты, пока буду падать…
- Обожаю твои фантазии, Натсуми-тян – отвечаю я и мои слова звучат так сухо, как только возможно. Я отстраняюсь от нее и складываю руки на груди: - что за бред?
- Фантазии, да? – задумчиво тянет Натсуми: - бредовые измышления? Действительно, предположить, что школьник будет искать людей, ответственных за изнасилование сестры своей … кто она тебе? – она поднимает голову вверх и прижимает свой пальчик к подбородку: - Мико Танн? Знакомая? Нет, у вас же было «это» в душевой. Любовница.
- … - я молчу и не знаю, что сказать. Как? Откуда она знает? Погоди-ка, она же нашла все сведения про саму Мико и ее сестру, это она и прислала мне файлы… но как она пришла к умозаключению…
- Да, что школьник будет искать этих людей – еще можно. Но вот то, что школьник убьет одного из них и сделает так, чтобы это выглядело как самоубийство… это и правда бред. Фантазии. Нет, зная тебя, я могла бы предположить, что ты можешь проломить ему голову – случайно. Избить. Покалечить. Но хладнокровное убийство, при этом продуманное заранее, запланированное… инсценировка суицида… я бы и сама в это не поверила. – улыбается она: - и не поверила. До этого момента.
- Что?!
- Ты не умеешь играть в покер, Кента-кун. Я не была уверена, но сейчас, глядя на твое лицо, я совершенно точно могу сказать, что некий студент не просто повесился в своей квартирке, но был повешен. Как ты это сделал, Кента-кун? И что ты будешь делать теперь, когда узнал, что я – знаю? – на ее лице играет улыбка, а в глазах плещут солнечные блики.
- Да что не так с вашим поколением – ворчу я, опускаясь на скамейку: - прав был Широ, все долбанутые. Вот ей-богу, позвоню Широ-сану и напьюсь с ним в пятницу вечером… или сегодня.
- И это все? – Натсуми садится рядом со мной и закидывает ногу на ногу: - это все, на что способен знаменитый Маньяк из Сейтеки?
- Во-первых у тебя слишком буйная фантазия, На-тян – говорю я: - я отрицаю и буду отрицать все что ты только что сказала.
- Но мы то знаем – понимающе кивает она: - что я знаю.
- Во-вторых я тоже знаю. – продолжаю я: - о тебе. Или вернее – о твоем состоянии. О, не беспокойся, Мидори ничего мне не сказала. Она кремень. Но есть люди, которые в состоянии проникнуть в закрытый кабинет и сфотографировать диагноз.
- Шизука – сужаются глаза у Натсуми: - мелкая тварь… но я буду все отрицать.
- Но мы-то знаем – вздыхаю я: - что я знаю. Я видел диагноз и …
- Мне не нужна жалость – она резко встает и снова шагает к парапету. Долго смотрит вдаль.
- Послушай… - начинаю было я, но она перебивает меня.
- Мне не нужна жалость и мне не нужно внимание. Особое отношение. Все что мне нужно – это прожить простую школьную жизнь. И … жизнь после школы. Сколько получится. Поэтому я ушла из Академии Белого Феникса – как только поставили диагноз. Я все знаю. И я давно уже живу с этим. Мне не нужны жалостливые взгляды и душная атмосфера жертвенности «девочка же умирает, давайте поддадимся ей». Мне не так много осталось, черт побери, чтобы я тратила это время на такое! – Натсуми повышает голос: — это и есть смерть – когда ты еще ходишь, но никто не признает тебя живой! И я не просила тебя залезать в мои файлы! У всех моих подруг достаточно такта, чтобы не задавать глупые вопросы! И только ты… только ты не в состоянии сдержать свое любопытство. Ну и что? Доволен? Счастлив? Рад? Да, мне осталось не так много, а я хочу, я хочу, чтобы осталось – много! Я хочу увидеть рассвет вместе со своими друзьями и отправится с ними в поездку, я хочу остановится на горячих источниках и драться подушками в номере, я хочу… хочу чтобы мой первый раз был, когда он взял бы меня на руки и нес к постели по лепесткам роз… хочу свадьбу и много-много детишек… но я не смогу. Ты – сможешь! Разве это справедливо?! – она вдруг замолкает и всхлипывает. Я молча обнимаю ее, но она отстраняется и отворачивается в сторону. Мы молчим. Она стоит и смотрит вдаль, на море и плечи ее вздрагивают. И я только сейчас замечаю, какие они у нее худые. Ведь они не были такими в начале года – мелькает мысль, и я вспоминаю все. Как она пошатнулась, облокачиваясь на парапет, как попросила открыть ей банку газировки… конечно, мелкая моторика деградирует в первую очередь, мышцы атрофируются, а ведь она была спортсменкой, для нее такое – вдвойне тяжело. Стискиваю зубы. Жизнь несправедлива. И смерть – тем более. Как принято говорить на поминках – смерть забирает лучших. Молодых. Красивых. Умных. Талантливых. Таких как Натсуми-тян. Хотя это неправда. Смерть забирает всех. И заберет всех. Уж я-то знаю.
- Вот. – говорит она
