Папа на секунду оторвался от полировки — сунул сыну тряпку и, нахмурясь, постучал пальцем по черному дереву.
— Давай-ка, соня, быстренько заканчивай с этим, и перейдем к следующему.
Натирая дерево воском, Тимоти заглянул внутрь.
— Дядя Эйнар большой, правда, папа?
— Угу.
— А сколько в нем росту?
— Посмотри на ящик, увидишь.
— Я просто спросил. Семь футов?
— Много болтаешь.
Около девяти Тимоти вышел из дома в октябрьскую ночь. Два часа он бродил по полям, собирая поганки и пауков. Дул ветер — то теплый, то холодный. Его сердце вновь забилось от волнения. Сколько, сказала мама, будет в гостях родственников? Семьдесят? Сто? Он прошел мимо спящей фермы.
— Знали бы вы, какой у нас сегодня праздник, — сказал он мягко светящимся окнам. Он поднялся на холм и посмотрел на засыпающий городок в нескольких милях отсюда. Виднелся белеющий циферблат часов над мэрией. В городке тоже ничего не знали.
Тимоти принес домой множество банок с поганками и пауками.
В маленькой часовне в подвале отслужили короткую службу. Все было как обычно: папа читал черные заклинания, прекрасные мамины руки, точно вырезанные из слоновой кости, творили оборотные знамения, а все дети стояли перед алтарем — кроме Сеси, которая лежала в постели наверху. Но Сеси тоже была здесь — можно было заметить ее в глазах то Биона, то Самуэля, то в маминых… а вот она в тебе, раз — и исчезла.
Тимоти горячо молился Черному Повелителю, чувствуя, как все в нем сжимается от волнения.
— Пожалуйста, пожалуйста, помоги мне вырасти, и пусть я буду такой же, как мои сестры и братья. Я не хочу быть другим. Если бы я умел вкладывать волосы в восковые фигурки, как Элен, или заставлять людей влюбляться в себя, как Лаура, или читать странные книги, как Сэм, или иметь уважаемую работу — как Леонард и Бион. Или даже, может, завести семью, как мама с папой…
В полночь на дом навалилась гроза. Ослепительными белыми стрелами вонзались в землю молнии. Слышно было, как приближается, осторожно нащупывая дорогу, торнадо, и его воронка жадно вгрызается в сырую землю. А потом парадная дверь наполовину слетела с петель, распахнулась и криво повисла — и вошли дедушка с бабушкой, только что из Старого Света!
И после этого стали собираться гости, один за другим. То постучат с парадного крыльца, то поскребутся с черного хода, то захлопают крылья у окна. Шорох в подвале; посвист осеннего ветра, залетевшего в трубу… Мама наливала в огромную хрустальную чашу для пунша алую жидкость, которую привез Бион. Папа скользил из комнаты в комнату, зажигая черные свечи. Лаура и Элен развешивали на стенах гирлянды из ветвей волчьего лыка. А Тимоти стоял среди всей этой суеты — руки дрожат, на лице — никакого выражения — смотрел то туда, то сюда. Хлопают двери, звучит смех, льется со звоном алая жидкость, темнота, гудит ветер, гулко хлопают крылья, шлепают ноги и лапы, кого-то приветствуют у дверей, слышно, как гремят полированные ящики, скользят мимо тени — подходят, проходят, колышутся, нависают.
— Ого, ну а это, конечно, Тимоти?
— Что?..
Ледяная ладонь сжимает его руку, длинное, заросшее лицо склоняется над ним.
— Славный, славный паренек, — говорит незнакомец.
— Тимоти, — это уже мама, — Тимоти, это дядя Ясон.
— Здравствуйте, дядя Ясон.
— А это… — Мама увела от него дядю Ясона. А тот оглянулся на Тимоти поверх наброшенного на плечи плаща и подмигнул.
Тимоти остался один.
Откуда-то издалека, из-за горящих во тьме черных свечей, послышался высокий звонкий голос — Элен.
— …А вот мои братики — они действительно умные. Угадайте, чем они занимаются, тетя Моргиана!
— Куда мне угадать.
— Они держат похоронное бюро в городе!
— Что?! — и изумленный вздох.
— Представьте себе! — и пронзительный смех. — Разве это не здорово?
Тимоти стоял совершенно неподвижно. Смех затих.
— Они привозят еду для мамы, папы и всех нас, — продолжила Лаура за сестру. — Кроме, конечно, Тимоти…
Неловкая пауза. Голос дяди Ясона:
— Ну? Говори уж. Что такое насчет Тимоти?
— Ох, Лаура, твой язык… — вздохнула мама. Лауре пришлось продолжить. Тимоти зажмурился.
— Тимоти не… ну… он не любит кровь. Он у нас неженка.
— Он еще научится, — поспешно сказала мама и повторила уже более твердо: — Он научится. Он мой сын — он научится. Ему еще только четырнадцать лет!
— Я вырос на этой пище. — Голос дяди Ясона отдавался по комнатам, ветер за окном играл на ветвях деревьев, как на струнах арфы; дождик простучал в окно — «вы-рос-на-э-той-пище…» — и исчез. Тимоти прикусил губу и открыл глаза.
— Я сама виновата, — теперь мама вела их в кухню. — Я пыталась его заставить. А разве можно насильно кормить детей — их стошнит, и они навсегда потеряют вкус к этой еде. А Бион, например, только в тринадцать лет…
— Понимаю… — пробурчал дядя Ясон. — Конечно, Тимоти поправится…
— Я не сомневаюсь в этом, — с вызовом ответила мама.
Пламя свечей вздрагивало, когда тени скользили из одной затхлой комнаты в другую по всей дюжине комнат дома. Тимоти чувствовал, что замерз. Почувствовав запах тающего жира, он не глядя схватил свечу и пошел по дому, делая вид, будто расправляет креп на стенах.
— Тимоти, — прошептал кто-то за разрисованной стеной, шипя и со свистом выдыхая слова, — Тимоти боится темноты!..
Голос Леонарда. Гад этот Леонард!
— Просто мне нравится эта свечка, и все, — укоризненно прошептал Тимоти.
Снова шум, смех, гром. Каскады гулкого смеха! Стук, щелканье, возгласы, шуршание одежд. Сырой туман ползет сквозь парадную дверь. Из тумана, складывая крылья, вышел высокий человек.
— Дядя Эйнар!
Тимоти бросился к нему — тонкие быстрые ноги пронесли мальчика сквозь туман, под зеленые колышущиеся тени крыльев. Он кинулся на руки дяди Эйнара, и тот подхватил его.
— У тебя есть крылья! — Он подбросил мальчика под потолок — легко, будто шарик репейника. — Крылья, Тимоти, — лети!
Внизу кружились лица. Кружилась тьма. Шел колесом, улетая вдаль, дом. Тимоти был легким, как ветер. Он взмахнул руками. Руки Эйнара поймали его и вновь подбросили к потолку. Потолок, похожий сейчас на обгоревшую стену из-за черного крепа, помчался вниз.
— Лети, Тимоти! — громко, звучно кричал Эйнар. — У тебя крылья! Крылья!..
Он ощутил в экстазе, как прорастают на лопатках крылья, как они прорывают кожу, как разворачиваются молодые, еще влажные перепонки. Он закричал что-то, сам не зная что, и дядя Эйнар снова подкинул его.
Осенний ветер ударился о дом, и тут же обрушился дождь — да так, что вздрогнули балки, а люстры взмахнули злыми огненными язычками свечей. И все сто родичей выглянули из темных зачарованных комнат, окружавших холл, туда, где дядюшка Эйнар крутил мальчика, как цирковой жезл.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
