стоя. До них было примерно два полета стрелы, и на половину этого расстояния склон был покрыт густым лесом, с подлеском из ив. Пока мы стояли и смотрели на своих лошадей, те одна за другой стали поднимать головы и смотреть в одно место – на край леса перед нами, правее нас. Некоторые стали бить землю копытами и всхрапывать, при этом те, что лежали, проснулись, поднялись и тоже уставились в ту же точку.
Отец вытащил лук из чехла, натянул тетиву, достал три или четыре стрелы и шепнул мне, что что-то там не то происходит. Я пошел вслед за ним, когда он медленно и бесшумно направился к этому месту. А потом, когда мы были почти на краю леса, то заметили прямо перед собой двух человек, которые вышли из леса и медленно направились к табуну – у каждого в руке была свернутая веревка с петлей на конце, и у каждого на затылке торчало по орлиному перу. Отец быстро вышел из леса на три-четыре шага и выпустил в одного из них стрелу, которая вонзилась ему между лопаток; тот с громким криком взмахнул руками, покачнулся и упал.
Другой оглянулся и, увидев нас, бросил веревку и побежал обратно, чтобы найти укрытие в лесу справа от нас. Мой отец пустил в него стрелу, она вошла ему в правое плечо, он вскрикнул от боли, но продолжал бежать. Отец наложил другую стрелу, но, когда он готов был выстрелить, то вот незадача! тетива порвалась.
Так что человек добежал до леса, а мы были бессильны ему помешать. Ведь, как сказал отец, это могло грозить нам смертью, потому что он мог спрятаться и застелить нас, когда мы приблизимся.
Поэтому мы подбежали к другому, который был убит наповал, и отец забрал его оружие и щит, а потом дотронулся до него концом лука, посчитав себе очередной ку. А потом, согнав наш табун, мы сели каждый на одну из лошадей и быстро погнали их в лагерь. Там отец попросил помочь выследить врага, который смог скрыться от него. В поисках участвовало несколько сотен человек, пока остальные охраняли лошадей. Поиски раненого врага продолжались весь день, но даже следов его не нашли. Кто-то сказал, что раненый, должно быть, заполз в густой кустарник и там умер, но отец стоял на том, что тот смог скрыться от преследователей. потому что рана его не была тяжёлой – стрела попала ему в мышцу плеча.
Было много разговоров о том, кем были эти двое – судя по перу из хвоста орла, торчащему на затылке, они могли быть Воронами или сиу. Но к какому именно племени они принадлежали, никто с уверенностью сказать не мог. Долго еще после этого утра отец упрекал себя за то, что у него не было запасной тетивы.
– Из-за моей беспечности, из-за того, что я не взял запасную тетиву, хотя и знал, что тетива плохая, я не смог посчитать ку на убежавшем враге. Я больше никогда его не увижу, – часто говорил он.
Мой отец был жрецом Солнца, боги его любили и часто посылали ему видения о том, что ждет нас в будущем, поэтому кажется очень странным, что отец не имел никакого предчувствия о том, что мы снова встретимся с этим врагом.
Минула моя шестнадцатая зима, и с первой луной лета мы отправились на торговый пост на Кривой реке, чтобы обменять добытые за зиму меха на товары белых. В нашем вигваме было около ста бобровых шкур – мы с отцом ставили капканы, а моя мать очищала их от сала и сушила на рамках из ивовых прутьев. Мехов у нас было много, и мать уговорила отца обменять сорок шкур на ружье и запас пороха, пуль и капсюлей. Он отказался.
– Мое видение против этого. Ты знаешь, мне было предписано использовать как оружие только лук и стрелы, – ответил он. – Что до меня, то мне от торговцев нужен только запас табака, которого должно хватить до следующего лета. Так что, женщина моя, купи его для меня, а потом купи для себя, нашего сына и твоей доброй матери то, что захочешь.
При этих словах мать взяла его за руку, нежно погладила ее и сказала:
– Ты щедр! Так добр, так щедр к нам! И всегда так молчалив и так печален! О, почему не можешь ты быть таким, как другие – счастливым и щедрым к себе самому? У нас так много бобровых шкур, ты мог бы купить себе много красивых вещей, которые продают белые. Я была бы рада видеть, что у тебя на плечи наброшено одеяло, каждый день разного цвета. Я хотела бы, чтобы ты пользовался красками белых, чтобы у тебя был далеко видящий инструмент и, чтобы ни говорило твое давнее видение, ружье.
Так что мы с матерью нагрузили бобровые шкуры на трех лошадей и отправились на торговый пост, моя бабушка нас сопровождала. Прибыв туда, мы занесли бобровые шкуры в торговый зал, сели на них и стали разглядывать товары, разложенные на полках за длинной высокой стойкой, решая, что из них нам хотелось бы приобрести.
– Первым делом нужно купить табак, сколько дадут его за десять шкур, – сказала мама.
– Нет. Табака на двадцать шкур; мы должны быть уверенными в том, что твоему мужу хватит его до следующего раза, – сказала бабушка.
– Да, – согласилась мама.
Потом они пошептались, и я услышал, что речь идет о ружье. Неужели они хотят купить его для отца, хоть он и говорил, что не хочет его иметь?
Тут снаружи послышался шум: кричали люди, ржали лошади, лаяли собаки. Мама испугалась, что случилось что-то с нашими лошадьми, и велела мне выйти и присмотреть за ними. Я не хотел уходить. Я хотел видеть, как она продает наши шкуры. Но бабушка сказала мне:
– Ты слышал, что сказала мама. Не спорь! Иди!
Я вышел. Наши лошади стояли там, где мы их оставили. Две другие, рядом с ними, запутались в привязи и начали лягать одна другую. Я помог хозяевам освободить и успокоить их.
Чуть позже мама вышла из дверей поста и позвала меня. Я вошел за ней в торговый зал, и она показала мне на небольшую кучу на полу: одеяла, табак, красную и синюю ткань, а сверху лежало ружье, жестянка с порохом и мешочек с пулями.
– Это тебе – ружьё и еда для него, – сказала она. – Забирай всё это.
Я был так взволнован, что не мог
