с которым тот состоял в сговоре. Старая лачуга считалась местом проведения нечестивых ритуалов, а ее безобидные обитатели вызывали ничем не заслуженную ненависть. Сколько бы ни бросались камнями и ни улюлюкали местные сорванцы, как часто бы ни обижали чужака их родители, маленький человек в черном никогда не порицал их, а его верный пес, когда на него нападали без причины, с тоской смотрел в лицо хозяину, беря с него пример долготерпения и всепрощения.
В поместье Коклофта жизнь загадочного соседа давно служила предметом домыслов. В догадках терялся и стар, и млад. Людей в особенности удивляла терпеливость, с какой тот сносил все преследования, ибо в семействе Коклофтов такая добродетель как терпение встречалась редко. Моя бабка, довольно суеверная, не видела в этом смирении ничего кроме мрачной угрюмости колдуна, который сдерживался днем, чтобы отомстить в полночь. Деревенский священник, человек начитанный, принимал упрямое бесчувствие за философский стоицизм. Мой дед, добрая душа, редко искал объяснений у заграничных умов и, полагаясь на подсказку своего чистого сердца, видел в поведении незнакомца безропотное всепрощение христианина. Несмотря на различия во мнениях о природе чужака, все сходились в одном – его лучше не трогать. Мой дед, который в то время нянчился с моей матерью, никогда не выходил из комнаты, не положив на всякий случай в колыбель большую семейную Библию – надежный, как он считал, талисман от колдовства и чародейства.
Однажды неспокойной зимней ночью, когда суровый северо-восточный ветер стонал между коттеджами и завывал в деревенской колокольне, мой дед возвращался из клуба. Впереди шел, освещая дорогу фонарем, слуга. Когда они проходили мимо заброшенного жилища маленького человека в черном, деда остановил жалобный собачий вой, прорывавшийся сквозь шум бури. Вой был исполнен горести. Деду показалось, что в перерывах он слышал низкие, прерывистые стоны страдающего от боли человека. Дед несколько минут колебался между добротой сердца и природным чувством такта, которым несмотря на причуды был наделен в полной мере и которое не позволяло ему совать нос в дела соседей. Возможно, его нерешительность отчасти объяснялась и легким налетом суеверия. Если незнакомец в самом деле злоупотреблял колдовством, то вряд ли мог выбрать для своих козней более подходящую ночь. В итоге человеколюбие одержало верх. Дед подошел к лачуге и толчком распахнул дверь – бедности неведомы ключи и запоры. При свете фонаря он увидел сцену, глубоко потрясшую его щедрое сердце.
На жалкой кровати, с мертвенно-бледным, изможденным лицом, с запавшими глазами, в комнате, лишенной каких-либо удобств, без огня, чтобы согреть его, без друга, чтобы его утешить, лежал и умирал беспомощный сосед, так долго наводивший ужас и сомнения на всю деревню. Его пес, дрожа от холода, съежился на закопченной рогожке. Мой дед потихоньку неуверенно подошел к постели и в своей обычной добродушной манере обратился к бедняге. Маленький человек в черном, услышав участливую речь, очнулся от забытья. Хотя сердце его почти превратилось в лед, в душе нашлась струна, откликнувшаяся на зов склонившегося над ним старика. Сочувствие было настолько непривычно для его уха, что напрягло угасающие органы чувств умирающего и подействовало, как тонизирующее средство, на его отвыкшие от человеческого общения эмоции.
Он поднял веки, но взгляд его был безучастным и тусклым. Он протянул руку – она была холодна. Попытался заговорить – слова застревали в глотке. Он указал на свои губы с глубоким выражением печали. Мой дед понял, что безобидный незнакомец, покинутый обществом, умирал от голода! В порыве сострадания он отправил слугу в поместье за едой. Немного теплой пищи восстановило силы отшельника, но ненадолго – было видно, что его земное паломничество подходило к концу и он приближался к мирному приюту, где «прекращается суета неправедных».
Его рассказ о злоключениях был краток и занял мало времени: слабость подкралась, усугубленная суровым временем года, он слег, не имея сил ни подняться, ни позвать на помощь. «Да если бы и смог, – горестно сказал он, – к кому я бы обратился? У меня во всем мире нет ни одного друга! Сельчане меня презирают и боятся. Я бы так и умер один среди христиан, и никто из соседей не скрасил бы мою последнюю минуту, не прикрыл мои потухшие очи, если бы вой моей собаки не привлек ваше внимание».
Его глубоко тронула доброта моего деда. Когда он взглянул в лицо благодетеля, по высохшей щеке затворника украдкой скатилась одинокая слеза. Бедный изгнанник – он пролил свою последнюю слезу, но могу поручиться – счет их шел на миллионы! Мой дед просидел с ним всю ночь. К утру больной постепенно угас. Когда в окно заглянуло восходящее солнце, он попросил приподнять его на постели, чтобы посмотреть на него в последний раз. Он некоторое время смотрел на солнце, охваченный подобием религиозного экстаза, и губы его шевелились, словно в молитве. Дикая догадка метнулась в уме деда: он идолопоклонник! Поклоняется солнцу! Прислушавшись, дед покраснел, устыдившись своего недостойного подозрения, – человек всего лишь набожно, по-христиански молился. Закончив незатейливую молитву, маленький человек в черном отвел взгляд от востока, взял ладонь деда в одну руку, а другой указал на солнце: «Я люблю наблюдать за ним. Оно – символ всеобщей щедрости, как истинный христианин. Его свет – самое славное благодеяние, человеколюбие в чистом виде!» Мой дед еще больше смутился из-за своего поспешного подозрения. Поначалу он просто жалел чужака, теперь же проникся к нему уважением. Он повернулся, чтобы еще раз взглянуть на него. Во внешности незнакомца наступила перемена: озарявший его черты святой экстаз сменился выражением загадочной значительности. На рубленом лице промелькнул проблеск величия, словно оно хранило какую-то важную тайну, не решаясь ее открыть. Больной поправил съехавший ему на глаза потрепанный ночной колпак и медленным, величавым жестом повел исхудавшей рукой. «Вы видите, – сказал он с немногословной торжественностью, – вы видите перед собой последнего из потомков прославленного Линкума Фиделиуса!» Мой дед посмотрел на него с почтением. Он никогда не слышал о знаменитости, чье имя было объявлено с такой помпой, однако оно содержало в себе оттенок готической горделивости, поражало странной красотой и вызывало невольное уважение.
– Вы были добры ко мне, – продолжал маленький человек в черном после короткой паузы, – и я богато вас вознагражу своим сокровищем! Вон в том большом ящике из еловых досок лежат тома моего славного предка. Мне посчастливилось стать их единственным владельцем. Возьмите их, прочитайте их, и вы обретете мудрость!
Речь утомила беднягу, и он повалился на подушки почти бездыханный. Рука, которую в знак важности предмета он поднял к плечу моего деда,
