Читаем без скачивания Закрытые ставни - Николай Корсунов

А сон сегодня был странный. Обычно снилось то, что въявь пережил, точь-в-точь повторялось, а нынче одно на другое налезло, смешалось. Да, точно так сидели они с отделенным в окопе и курили перед немецким артналетом, только никакая Наташка тогда и во сне не брезжилась Алексею. Точно так погиб отделенный - осколок торчал из русого виска. И точно так бил из "ручника" по хлынувшим фрицам он, Алексей, бил и плакал, пока не жахнула по голени, выше обмотки, разрывная пуля. А куреньская Наталья пришла в сон из сегодняшних дней. К сожалению (или к счастью?!), не только в сон. Поселилась в сердце незваной, да зато желанной, ой какой желанной! Сколько он снегу повытоптал близ ее дома за эту неделю, все щелки в заборе высмотрел, бровью огладил. Точно обалдел! Только один раз увидел, как она прошла через двор с тазиком, полным печной золы. Осторожно оглянулась, словно почувствовала, что на нее смотрят. Вывалив в кучу золу, быстро ушла в дом по разметенной дорожке. Хотелось подбежать к этим дурацким, вечно закрытым ставням, рвануть их настежь: глянь, дуреха, на улицу, хоть взглядом порадуй!

Мужа ее три раза видел. Он то дрова в дом нес, то снег откидывал, то голубей гонял. На фотографии в паспорте парень как парень, а тут показался уродцем: роста небольшого, а лицо какое-то расплывчатое, безбровое. Казалось, на лице и борода не росла. Чем он ее прельстил? Правда, женихи после страшенной войны нарасхват, но здесь уж больно не то, ей-богу, не то. Наталья и в такое время в девках не засиделась бы.

Алексей даже крякнул досадливо и повернулся на другой бок, натянул на голову одеяло, пытаясь уснуть. Да разве теперь уснешь! Пацаны во все свистульки посвистывают, посапывают, а у него Наташка в башке сидит, глазами в душу заглядывает. Вовсе некстати напоролся на нее: экзамены на носу, на станции калым неплохой обозначился... Очень некстати!

Детей у Старцевых, как видно, нет. Ну, конечно, нет. Что ж, к лучшему! А на что они, интересно, живут? Оба, кажется, целыми днями дома. И она так странно улыбнулась, когда спросил, где работают.

Комсорг техникума жутко доволен Алексеем. А раньше, как чуть, ворчал, однорукая бестия: дескать, нашего Алексея только с миноискателем можно найти, не агитатор, а сто рублей убытку! Болван, будто не понимал, что избегал общественных нагрузок Алексей не от хорошей жизни. На студенческую стипендию по нынешним ценам разве что воробья можно прокормить, но не такого конягу, как он. Вот и маштачил во всякий свободный час и день на станции плоское таскал, круглое катал. Любо-мило, платили сразу же, наличными. Даже матери с сестрой иногда деньжат подкидывал.

С появлением на голубом горизонте Натальи Алексея не нужно было искать, сам, без приглашения, хромоножил в агитпункт, напрашивался на поручения. Поручения были не ахти - списки избирателей на стену вывесить, стенд оформить, лозунг предвыборный на красном сатине написать,- но скоро, скоро наступят настоящие поручения, скоро придут отпечатанные типографией биографии кандидатов в депутаты, их вручат агитаторам и скажут: идите в свои кварталы, знакомьте избирателей, агитируйте. И уж Алексей постарается, если не каждый день будет в доме с задраенными окнами, так через день, не отвертятся Старцевы. Сегодня про кандидата в горсовет, завтра - в облсовет, потом - в республику, еще далее - в Верховный Совет страны. Останется время и на то, чтобы не единожды прийти, разъяснить, втолковать права и обязанности избирателя, статьи из Конституции. А что вы хотите, последние такие выборы проводились еще до войны, десять лет назад, все перезабыто! Причина для посещений у агитатора самая разуважительная.

Нога успокоилась, и Алексей уснул. Остаток ночи война не истязала его, снилось что-то легкое, радостное, на многие дни оставив ощущение какой-то загадки, невнятных обещаний.

Обещания, казалось, сбывались. Алексей застал Наталью одну. Она вроде бы и не удивилась, увидев его на пороге. Он весь был в хрусталинках. Где-то с крыши сорвалась сосулька и, обо что-то ударившись, разлетелась, осыпала Алексея осколками.

Пригласила садиться, но не пригласила раздеться. В избе было жарко до истомы, Алексей расстегнул крючки шинели и все равно обливался потом. На кой черт он надел свою драгоценность - шевиотовый костюм, купленный на толчке? Зачем выпросил у Петьки шелковую сорочку с галстуком?

Он рассказывал о простой работнице, выдвинутой в кандидаты, рассказывал плохо, часто сбивался, в душе ругая галстук, который давил все больше, сердясь на хозяйку за то, что не пригласила снять шинель, сердясь на свое косноязычие.

Наталья была терпелива. Она облокотилась на столик открытой зингеровской машинки, ладонью подперла щеку и слушала, внимала Алексеевой невнятице, почему-то не сводя глаз с его кирзовых заштопанных дратвой сапог. При этаком шикарном галстуке, при этакой восхитительной сорочке- такие сапоги? Может, об этом она думала? Или смотрела на лужицы, натаявшие с сапог? Мол, поскорее, я подотру пол да снова сяду к машинке, меня неотложное шитье ждет.

В общем, Алексей замолчал. Смотрел на нее, как дурак, и молчал. Она что, не заметила, что он умолк? Она его и не слышала, думала о чем-то другом, да? Закатное солнце вызолотило завиток на ее виске, розовым высветило ушную раковину, стушевало кончик темно-русой брови. Зеленый шерстяной сарафан, белая кофточка, зеленые опущенные глаза, скрещенные ноги в тапочках... Ух, как она была хороша. Возникло дикое желание - грохнуться перед ней на колени и губами, лицом прижаться к этим ее покойным красивым ногам, замереть так на целую вечность. И пусть бы она положила свою мягкую теплую руку на его голову, нерешительно, ласкающе спутала пальцами чуприну... Тогда б, наверное, и умереть можно было! Умереть? Вот уж нет! Не для этого через сто смертей прошел, чтоб умереть у ног любимой женщины. Прошел для того, чтоб жизнь на земле продолжалась! Чтоб эта женщина стала его женой, народила ему с полдюжины мальчишек и девчонок...

Какой ловкий, у нее же муж есть! Эгоист. Эгоист? Что ж, пожалуй. Любовь всегда эгоистична. Тут, как говорится, ни прибавить ни убавить.

- А где... ваш муж? - со служебной озабоченностью спросил он наконец. Ему тоже надо бы про кандидата...

- Не беспокойтесь, - вскинула глаза Наталья, - я ему расскажу о простой работнице.

Понятливый Алексей встал. Она тоже встала. И вот только сейчас они впервые пристально, обоюдно, посмотрели в глаза один другому. Щеки ее медленно зарозовели, и в глазах на мгновение вспыхнула нестерпимо жаркая зелень, и Наталья, прикусив нижнюю губу, быстро отвернула лицо к окну. Алексей взял ее за руку, с жутью и радостью ощутил, как под его пальцами на запястье ее часто и сильно стучит кровь.

- Уходите, - прошептала она сухими губами, не отнимая руки.

Уходить? Дудки!

Алексей взял ее за вторую руку, повлек к себе. И неожиданно другим огнем полыхнули ее глаза, злым, ненавидящим. Вырвала руки.

- Уходите! И больше не "агитируйте" нас. На запоре будут ворота... Уходите!..

Изгнанным, побитым псом выбрел из ее двора Алексей. Велика ль радость от того, что вечереющий воздух пахнет первыми проталинами, что за рекой над ветлами и тополями горланят возвратившиеся из чужого заморья грачи, что все карнизы, как елочными игрушками, обвешались серебристыми сосульками, что завтра солнышко заберется еще выше - что толку от всего этого, если на душе черно и пусто, как в брошенном вороньем гнезде. И некому выплакать душу, не у кого совета выспросить.

Дорогой отделенный, незабвенный товарищ сержант, что бы ты сейчас сказал своему солдату, что присоветовал, а? Ты правильно делал, что беззлобно смеялся над ним, глядя, как он даже безопаской умудрялся при бритье все лицо изрезать, наверное, смеялся бы и сейчас, когда Алексею давно уже не восемнадцать и бреет он свою стальную щетину каждый день. Как не смеяться, если твоему отчаянно храброму солдату женщина дала от ворот поворот и он обратился в паническое бегство... Неужто она любит того уродца с бабьим голоском? Или просто верность блюдет? Вроде - "я вас люблю (к чему лукавить?), но я другому отдана; я буду век ему верна"? Но она ведь не Татьяна Ларина, она - Наташа, Наташенька...

Вспомнил вдруг, что в доме у Натальи теплынь, уют, пахнет сдобой, на окнах цветут цветы, в стеклянной банке на комоде распушилась веточка вербы, на подоконье с той стороны воркует голубь... И ты, Алексей-Алеша, вознамерился лишить ее всего этого? Надеялся, что бросит она свою сытую, устоявшуюся житуху и ринется за тобой в студенческое общежитие или, в лучшем случае, в частную комнатенку, платить за которую - твоей стипендии не хватит? Раскрывай рот шире! А по-другому... Нет, по-другому он не хотел.

Похоже, Наталья слов на ветер не бросала: сколько бы Алексей ни приходил, ворота действительно оказывались на запоре со двора. Он пытался стучать - бесполезно, никто не выходил, наверное, через верхнее звено надворного окна было видно, кто настукивает в калитку. Настукивай, дескать, на здоровье, не жалко, надоест - сам уйдешь.