— Захватить человека! — закричал Чарльз. — Да, превратиться в человека. В меня, в мои руки и ноги! Что, если болезнь знает, как убить человека, а потом жить после него?
Он завопил.
Руки вцепились в горло.
Доктор с криком ринулся к нему.
В девять часов родители провожали доктора к машине. Несколько минут они разговаривали на холодом ночном ветру.
— Обязательно следите за ним, чтобы руки у него были вытянуты вдоль тела, — говорил доктор, беря протянутый саквояж. — Я не хочу, чтобы он себя поранил.
— Доктор, он выздоровеет? — На мгновение мать схватила его за руку.
Он погладил ее по плечу.
— Разве я не был вашим семейным врачом тридцать лет? У него лихорадка, а от нее — галлюцинации.
— А те синяки на горле? Он ведь чуть не задушил себя.
— Только следите, чтоб он лежал вытянув руки, и утром он будет здоров.
Машина покатилась вниз по дороге, в сентябрьскую мглу. В три ночи Чарльз все еще не спал. Он лежал на влажных простынях в своей маленькой темной комнате, и ему было очень жарко. Он больше не чувствовал ни рук, ни ног, да и все тело начинало изменять ему. Оцепенелый и неподвижный, он лежал, уставясь в широкий белый потолок. Ночью он бился и кричал, мать несколько раз приходила, чтобы сменить мокрое полотенце у него на лбу. Потом больной ослаб и охрип, обессиленно затих и лежал, вытянув руки по швам. Он чувствовал, как меняется его организм, перемещаются органы, легкие как будто охвачены синим спиртовым пламенем. На стенах комнаты плясали отблески огня, всю ночь горевшего в камине.
Теперь у него не было и тела, оно исчезло. Вернее, было, но в нем жгуче пульсировало наркотическое зелье. Как будто голову аккуратно отделили от туловища хирургическим ножом, и она, освещенная слабым ночным светом, покоилась на подушке, а туловище было внизу, все еще живое, но не его.
Оно принадлежало кому-то другому. Болезнь сожрала туловище и воспроизвела его подобие, бьющееся в лихорадке. У этого подобия были и редкие волоски на руках, и ногти, и шрамы, и даже маленькая родинка на правом бедре — все было воспроизведено абсолютно точно.
«Я мертв, — подумал он. — Меня убили, и я все же жив. Мое тело мертво, оно теперь только болезнь, и никто об этом не узнает. Я буду всюду ходить, но это буду не я, это будет что-то другое. Это что-то будет ужасным, злым, огромным. Таким злым, что его невозможно будет понять и осмыслить. Оно будет покупать обувь, пить воду, когда-нибудь женится и однажды совершит такое зло, какое никогда раньше не совершалось».
Теперь тепло подступало к шее, заливая щеки, как горячее вино. Губы горели, веки вспыхнули, словно лепестки, из ноздрей вырывалось едва заметное голубое пламя.
«Вот и все, — подумал он. — Огонь охватит мою голову, мой мозг, расправится с глазами, потом с зубами, со всеми мозговыми извилинами, ушными раковинами. И от меня не останется ничего».
Он почувствовал, как его мозг заливает кипящая ртуть, как левый глаз сомкнулся, словно раковина беззубки, и закатился. Он ослеп на левый глаз. Тот больше ему не принадлежал. Теперь это была территория противника. Язык исчез, был вырван. Левая щека онемела и пропала. Левое ухо перестало слышать; Теперь оно принадлежало кому-то другому.
Превращение заканчивалось, минерал заменил дерево, болезнь заменила здоровые живые клетки.
Он пытался кричать. Крик резко, высоко и громко звенел в комнате все время, пока вытекал мозг. Его правый глаз и правое ухо были вырезаны. Он ослеп и оглох. Все заполнил хаос, ужас и огонь. Это была смерть. Он затих, когда мать вбежала в комнату и бросилась к постели.
Стояло чистое, ясное утро. Свежий ветер дул доктору в спину всю дорогу к дому. У окна верхнего этажа стоял полностью одетый мальчик. Он даже не махнул рукой в ответ на восклицание доктора:
— Что я вижу? Ты встал! О, Господи!
Доктор почти бегом поднялся по лестнице. Задыхаясь, он влетел в спальню.
— Почему ты не в постели? — спросил он мальчика и, не дожидаясь ответа, бросился выстукивать ему грудную клетку, щупать пульс и мерять температуру. — Просто удивительно! Нормально. Боже мой, нормально!
— Я никогда больше не буду болеть, — чуть слышно сказал мальчик. Он стоял и смотрел в открытое окно. — Никогда.
— Я надеюсь. Ну что же, ты выглядишь прекрасно, Чарльз.
— Доктор!
— Что, Чарльз?
— Теперь я могу ходить в школу? — спросил мальчик.
— Завтра уже будет можно. Похоже, что ты туда прямо-таки рвешься.
— Да, я люблю школу. И всех ребят. Я хочу играть с ними, бороться, плеваться, дергать девчонок за волосы, пожимать руки учителям, отираться в раздевалке. Я хочу вырасти, попутешествовать, пожать руки людям всего мира, жениться, иметь много детей, ходить в библиотеки, брать книги — все это и многое другое. Я очень хочу, — сказал мальчик, глядя в сентябрьское утро. — Как вы меня назвали?
— Что? — доктор опешил. — Я назвал тебя твоим именем Чарльз.
— Я думаю, лучше быть Чарльзом, чем оставаться вообще без имени, — пожал мальчик плечами.
— Я рад, что ты хочешь вернуться в школу, — заметил доктор.
— Я действительно очень жду этого, — улыбнулся мальчик. Спасибо вам за помощь, доктор. Давайте пожмем друг другу руки.
— С удовольствием.
Они серьезно пожали друг другу руки. В окно дул свежий ветер. Рукопожатие продолжалось с минуту, мальчик улыбался старику и благодарил его.
Потом, смеясь, он проводил доктора вниз, до машины.
Мать и отец бросились вслед за ними пожелать доктору счастливого пути.
— Здоров, как бык! — заметил доктор. — Невероятно!
— И силен, — вторил отец. — Он сам выпутался сегодня ночью. Не так ли, Чарльз?
— Да?
— Конечно! А как же?
— Это было так давно, — сказал мальчик.
— Да, давненько.
Они все засмеялись, и, пока все смеялись, мальчик незаметно опустил босую ногу на тротуар и лишь слегка коснулся сновавших там муравьев.
Он сделал это тайком, пока родители болтали с доктором. Его глаза вспыхнули, когда он увидел, как муравьи затрепетали в нерешительности, а потом замерли на асфальте.
Он почувствовал, как они окоченели.
— До свидания!
Доктор умчался, помахав на прощанье рукой.
Мальчик шел впереди родителей и смотрел на город, мурлыкая себе под нос «Школьные дни».
— Хорошо, что он поправился, — заметил отец.
— Послушай его, он так хочет в школу!
Мальчик медленно повернулся, крепко обнял обоих родителей и несколько раз расцеловал. Затем, не говоря ни слова, убежал в дом.
В прихожей, прежде чем пришли все остальные, он быстро открыл клетку, просунул руку и всего один раз погладил желтую канарейку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
