Еще одна многоножка проползает вдоль позвоночника, а третья свернулась тугим и колючим кольцом в животе.
Растерянно дергается правое веко.
«Надо стать самому этим страхом, чтобы его победить» — думает Петр, — «Врут, что у страха глаза велики; у него и вовсе нет глаз, он слеп, и единственное, чем он чувствует окружение – длинные усики на голове. Надо стать темнотой, и тогда смогу видеть сквозь стены».
Он пытается стать темнотой, глотает её, набирая полные легкие; и тогда его ноги вдруг исчезают, а деревянные пальцы перестают шевелиться. Он сползает по стенке вниз, туда, где оседает вязкая черная масса – и вскоре она становится теплой, как стоячая вода в середине июля. Петру становится хорошо и удобно, тело его вытягивается, становясь длинным и гибким, и ног у него теперь больше в несколько десятков раз. Он шевелит усиками; тогда впереди расступается непроглядная ночь, и её цвет превращается из черного в серый, обнажая сырые костлявые стены.
Он ползет по коридору к следующей двери и на ней видит корявую надпись, выведенную все той же рукой:
ПОЛЕЗНЫЕ МНЕ ЛЮДИ
Забавный человек, бесполезных людей он бы сюда не поселил.
Из-за этой двери доносится чей-то бормочущий голос. Отлично, думает Петр, там кто-то живой – а значит, я смогу подкрасться к нему в темноте и проникнуть через затылок внутрь, о да, в нем будет тепло и уютно, и пусть ему будет так же страшно, как мне пять минут назад.
И он ползет к двери – сначала по полу, потом по стене, а затем переползает на потолок, чтобы можно было атаковать жертву сверху.
Он проползает в тесную щель между дверью и потолком.
В этот момент на кровать прыгает кот, и его мокрый нос начинает исследовать щеки Петра.
На долю секунды перед тем, как открыть глаза, он видит свое настоящее лицо – оно такое мягкое и тяжелое, с ровным овальным подбородком, бледноватой и гладкой кожей, большими глазами цвета пасмурного неба; и небо в окне действительно пасмурное, только его наполовину закрывает наглая и самодовольная кошачья морда.
Вновь закрыв глаза, Петр вызывает перед внутренним взором последние кадры сна, прерванного таким беспардонным образом, чтобы увидеть его продолжение. Но кот продолжает настойчиво топтаться по его телу, будто заявляя, что ничего хорошего там больше не покажут и пора все-таки вставать.
Пожалуй, кот прав, думает Петр. Действительно надо вставать. Забавно бывает, когда коты знают распорядок дня своих хозяев лучше, чем сами хозяева. Особенно если этого распорядка как такового нет.
Кровать долго не хотела выпускать Петра из своего тепла. Едва откинул он одеяло, как мелкие гусиные мурашки, забегавшие по коже, отчетливо дали понять, что теперь будет холодно.
Надо вставать.
Он уселся на краю, дотянулся ногами до тапочек и посмотрел в окно.
Его звали Петр Алексеевич Смородин. Он жил один. О том, что сегодня день его рождения, он вспомнил не сразу.
Кажется, еще вчера, когда он заснул, было лето. То есть, уже не совсем лето – то был теплый солнечный сентябрь желто-зеленого цвета. А теперь цвет исчез, как будто заснул вместе с ним, Петром, да так и не проснулся.
Стрелки настенных часов, видимо, тоже еще не проснулись – вялые и сонные, они беспомощно висели, указывая на четыре часа дня. Смородин, голый по пояс, стоял у подоконника и курил, уткнувшись взглядом в помятое октябрьское небо. Дождь расчерчивал прозрачной полоской окно и монотонно стучал по стеклу. Окно выходило на двор; Петр жалел, что этот опостылевший вид нельзя переключать, подобно каналам в телевизоре. Все та же детская площадка с недавно покрашенными в зеленый цвет скамейками, все та же выложенная свастикой желтая кирпичная дорожка, все те же деревья, листва на которых еще не успела окончательно закоченеть и свернуться в усохшие твердо-коричневые трубочки. Возле качелей сидела собака, она мокла под дождем и уныло завывала своим противным голосом. Ей почему-то не приходило в голову спрятаться под скамейку – впрочем, собаки глупы.
Собаки глупы, радостно поддержал эту мысль кот и вспрыгнул на подоконник, дабы дать Петру возможность почесать его за ухом. Вдоволь насладившись процессом, он спикировал на пол и отправился в кровать с целью досматривать за Петра его сны.
Кота звали Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен.
Еще вчера было лето. Это ощущение не отпускало Петра. Ему казалось, что он заснул в начале сентября и только сейчас проснулся.
Умывшись, он прошел в кухню. На подоконнике он обнаружил недопитую бутылку красного вина. Забрался с ногами на диван, схватил бутылку и сделал несколько глотков.
И тогда в его мозгу проявилась двумя отчетливыми цифрами первая за сегодняшнее утро здоровая мысль, а вместе с ней на кухню вбежал кот.
«Двадцать пять», — подумал Смородин.
— Двадцать пять, — повторил он вслух и отпил еще вина.
Кот запрыгнул на диван, глаза его забегали от Петра к бутылке вина и обратно.
— Мне двадцать пять, — снова повторил он. – И с этим надо что-то делать. Ты согласен со мной, Карл?
Кот наклонил голову влево.
— Пожалуй, с сегодняшнего дня, — Смородин сделал еще один глоток. – Я начну новую жизнь.
В глазах Мюнхгаузена появилось истинно кошачье выражение удивления и скепсиса.
— Да-да, не смейся, новую жизнь.
Смородин поставил бутылку на стол, откинулся на спинку дивана, обхватив руками колени и снова заговорил:
— Больше никаких ночных бдений. Ночью спать, утром просыпаться. Да-да, именно утром. Никакого алкоголя в одиночестве. Никаких поблажек собственной лени. Найду нормальную работу и буду зарабатывать нормальные деньги. Никакого нытья по Сонечке. Ты, дорогой мой, больше не услышишь от меня ни слова об этой даме.
Если б коты умели хохотать во весь голос, Мюнхгаузен так бы и сделал. Но он только лениво повел ухом и прикрыл глаза.
— А с первой зарплаты… — Смородин задумался. – Я куплю себе новый костюм. Как у Каневского. Интересно, придет ли он сегодня? Вроде бы я приглашал его вчера.
Во дворе снова послышался собачий лай. Смородин выглянул в окно: собака приставала к толстой даме, которая несла из магазина два огромных пакета. Дама пыталась отбиваться и громко ругалась.
— Или позавчера?
Он посмотрел на кота, словно ждал от него ответа.
Но вместо ответа из коридора послышалось наглое карканье дверного звонка. Смородин пожалел, что под рукой нет рогатки, иначе он охотно прибил бы не вовремя залетевшую ворону. Звонок раздался еще раз – уже протяжнее и громче, явно стараясь привлечь к себе излишнее внимание. Смородин вздохнул, накинул на тело рубашку и пошел открывать.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
