сумрак снаружи.
– Сколько могла, дядя, пока не почувствовала, что должна бежать, или сойти с ума, или умереть. Потом я вспомнила о тебе, я никогда тебя не видела, но я вспомнила, что ты был папиным братом и что, будучи одной крови, ты должен быть хорошим, добрым и верным; и поэтому я решила прийти к тебе.
Его рука задрожала на ее голове, но он на мгновение замолчал, а затем тихо сказал:
– Почему ты не написала?
На лице девушки появилась улыбка.
– Потому что они не разрешали нам писать, кроме как под их диктовку.
Он вздрогнул, и огненный свет вспыхнул в нежных, мечтательных глазах.
– Ни одному письму не разрешалось покидать школу, если их не читали директора. Мы никогда не гуляли одни, иначе я бы отправила письмо, неизвестное им. Нет, я не могла написать, иначе я бы сделала это и … и … попалась.
–Ты бы не ждала долго, дитя мое, – пробормотал он.
Она запрокинула голову и поцеловала его руку. Это был странный жест, скорее иностранный, чем английский, полный импульсивной грации страстного юга, на котором она родилась и выросла; он странно тронул старика, и он еще ближе притянул ее к себе, прошептав:
– Продолжай! Продолжай!
– Ну, я решила сбежать, – продолжила она. – Это было ужасно, потому что, если бы меня поймали и вернули, они бы…
– Стой, стой! – ворвался он со страстным ужасом. – Почему я не знал об этом? Как получилось, что Гарольд отправил тебя туда? Великие Небеса! Юная нежная девушка! Могут ли Небеса допустить это?
– Небеса допускают странные вещи, дядя, – серьезно сказала девушка. – Папа не знал, так же как и ты не знал. Это была английская школа, и снаружи все было честно и приятно – снаружи! Ну, в ту ночь, сразу после того, как я получила деньги, которые мне присылали каждый квартал, я подкупила одного из слуг, чтобы он оставил дверь открытой, и убежала. Я знала дорогу к побережью и знала, в какой день и в какое время отплывает лодка. Я села на нее и добралась до Лондона. Денег как раз хватило, чтобы оплатить проезд сюда, и я … я … вот и все, дядя.
– Все? – пробормотал он. – Юное, нежное дитя!
– И ты не сердишься? – спросила она, глядя ему в лицо. – Ты не отошлешь меня обратно?
– Злюсь! Отправлю тебя обратно! Дитя мое, как ты думаешь, если бы я знал, если бы я мог вообразить, что с тобой плохо обращаются, что ты несчастлива, что я позволил бы тебе остаться на день, на час дольше, чем мог бы помочь? В твоих письмах всегда говорилось о твоем довольстве и счастье.
Она улыбнулась.
– Помни, они были написаны с кем-то, кто смотрел через мое плечо.
Что-то похожее на проклятие, несомненно, первое, что он произнес за много долгих лет, сорвалось с нежных губ.
– Я не мог этого знать … Я не мог этого знать, Стелла! Твой отец решил, что так будет лучше, у меня его последнее письмо. Дитя мое, не плачь…
Она подняла лицо.
– Я не плачу; я никогда не плачу, когда думаю о папе, дядя, почему я должна? Я слишком сильно любила его, чтобы желать ему возвращения с Небес.
Старик посмотрел на нее сверху вниз с оттенком благоговения в глазах.
– Да, да, – пробормотал он, – он хотел, чтобы ты осталась там, в школе. Он знал, кем я был: бесцельным мечтателем, человеком, живущим не от мира сего, и неподходящим опекуном для молодой девушки. О да, Гарольд знал. Он действовал как лучше, и я был доволен. Моя жизнь была слишком одинокой, тихой и безжизненной для молодой девушки, и я думала, что все в порядке, в то время как эти дьяволы…
Она положила руку ему на плечо.
– Не будем больше говорить о них и думать о них, дядя. Ты позволишь мне остаться с тобой, не так ли? Я не буду думать, что твоя жизнь одинока; это будет Рай после того, что я покинула, – Рай. И, видишь ли, я постараюсь сделать ее менее одинокой; но … – и она внезапно повернулась с выражением беспокойного страха на лице, – но, может быть, я буду тебе мешать? – и она огляделась.
– Нет, нет, – сказал он и приложил руку ко лбу. – Это странно! До сих пор я никогда не чувствовал своего одиночества! И я бы ни за что на свете не хотел, чтобы ты уехала!
Она обвила его руками и прижалась ближе, и на некоторое время воцарилась тишина; затем он сказал:
– Сколько тебе лет, Стелла?
Она на мгновение задумалась.
– Девятнадцать, дядя.
– Девятнадцать – ребенок! – он что-то пробормотал; потом посмотрел на нее, и его губы неслышно шевельнулись, когда он подумал, – прекрасна, как ангел, – но она услышала его, и ее лицо вспыхнуло, а в следующий момент она посмотрела прямо и просто.
– Ты бы не сказал так много, если бы видел мою маму. Она была прекрасна, как ангел. Папа часто говорил, что хотел бы, чтобы ты ее увидел, что тебе хотелось бы ее нарисовать. Да, она была прекрасна.
Художник кивнул.
– Бедное, лишенное матери дитя! – пробормотал он.
– Да, она была красива, – тихо продолжала девушка. – Я просто помню ее, дядя. Папа так и не оправился от ее смерти. Он всегда говорил, что считает дни до того, как снова встретится с ней. Видишь ли, он так ее любил.
Снова наступила тишина; затем художник заговорил:
–Ты говоришь по-английски почти без акцента, Стелла.
Девушка засмеялась; это был первый раз, когда она засмеялась, и это заставило дядю вздрогнуть. Это было не только потому, что это было неожиданно, но и из-за изысканной музыки смеха. Он был похож на трель птицы. В одно мгновение он почувствовал, что ее детская печаль не омрачила ее жизнь и не сломила ее дух. Он обнаружил, что почти бессознательно смеется в унисон.
– Какое странное наблюдение, дядя! – сказала она, когда смех стих. – Потому что я англичанка! Прямо до мозга костей, как говаривал папа. Часто он смотрел на меня и говорил: "Италия не имеет к тебе никакого отношения, кроме твоего рождения, Стелла; ты принадлежишь тому маленькому острову, который плавает в Атлантике и правит миром". О да, я англичанка. Мне было бы жаль быть кем-то другим, несмотря на то, что мама была итальянкой.
Он кивнул.
– Да, я помню, Гарольд, твой отец, всегда говорил, что ты англичанка. Я рад этому.
– Я тоже, – наивно сказала девушка.
Затем он снова погрузился в одно из своих мечтательных
