Читаем без скачивания Дневник архангела Гавриила - Лариса Бочарова

Я помню, как души убитых рыцарей-госпитальеров учились в райском университете. Они лежали штабелями на эдемском холме, дремали, и внимали лекциям об устройстве рая, звездной азбуке, десяти сосудах, держащих мир. Они не хотели идти в тело — но что делать, закон…

Один раз перед нами возник молящийся асассин, который просил Аллаха ниспослать его братьям видение рая. Наши ангелы в восточных одеждах явились в Аламут — а там все курят гашиш. Гурии уплясались, вернулись довольные. Говорят, вера там крепка, а теперь и подавно окрепла. Все хотят в рай. Не повредились бы здоровьем.

И в другой раз они к асассинам не пошли. Хотя наши законы и призывают нас быть иллюстрацией чужих представлений, но истина дороже.

Очень тяжело, когда душа от тебя что-то требует или ждет. Не отозваться нам нельзя, но иногда требования переходят все границы.

Одна маркитантка, в состоянии молитвы, просила нас… задержать в раю душу убитого короля Франции Людовика на несколько лет и возродить его где подальше. А потом пришел Людовик — душа как душа, суровая и ревностная. Долго мотал ее Рафаил на рулетке, потом все отменил, содрал небесные талеры за потраченное время — и отпустил с богом. Душа, конечно, не имеет родины, кроме неба, но если срослась она с Францией, не воплощать же ее в Алжире! Так и атеистов наплодить недолго.

Кстати, об атеистах. Пришла к нам как-то душа и говорит: «А бога нет. Я — солипсист.» Мы ему отвечаем: «А что есть?» Он говорит: «Не знаю. Но в вас я не верю.» Ага, — отвечаем, — тогда ищи себе другое место. Почесал солипсист затылок и говорит: «Я пока тут побуду». Ха, где он другое место найдет, когда его вообще нет? Только хаос неструктурированный, да холод, да ночь с дождем. Так с ними и надо бороться, с этими путаниками. Может, после смерти человеками станут.

Самое божеское время для нас — когда над Европой и Ближним Востоком раннее утро. Воины спят, река журчит, солнце светит. Сидишь на камне и наблюдаешь, как ангелы, возвращающиеся в рай после похождений, падают в Лету. У них плохая ориентация после вылета из тел, они оступаются.

Гавриил — это Сила Бога. Так звучит мое имя на истинном языке. Поэтому мой взгляд всегда прикован к рыцарям веры — подвижникам, монахам и воинам духовных орденов. Эти последние — новое изобретение людей, противоречивое, немного шкурное, но красивое. Они проповедуют оружием, дисциплиной и аскетизмом. Конечно, они убивают — но не во имя себя, а, вроде, во имя всех нас. И с результатом их жизнедеятельности мы тут возимся постоянно — лучше бы они разводили сады и огороды, чем дарить нам гору трупов. Но некоторые из них, действительно, пронизаны мистическим светом. Такие способны тридцать раз подряд прочитать молитву, если сказали бранное слово, или отправиться паломничать, таща на себе тяжесть доспехи. Все это они придумывают себе сами — и наказание, и вину, и искупление. Я знаю: они жаждут Божия присутствия, и если жаждут сильно — им кажется, что получают. По большому счету все свои глупости они делают ради этого чувства, поэтому бросить их нельзя. Я люблю их жилистые фигуры, одетые в белое и черное, когда они движутся, не смотря под ноги — а смотря на свои знамена. Я люблю их темные от загара лица, их глаза детей, их наивные рты, раскрытые в ожидании чуда, их робость — а ведь в этом возрасте все прочие уже обзавелись женами, домами и кредиторами. Короче говоря, мне нравится их инфантильность. Но, конечно, в разумных пределах. Поскольку многие из них, испытав неизбежные разочарования и уверившись в близости небес путем поста, голода и лишений, искали смерти. Особенно грешили этим рыцари-храмовники: ввиду присущего им тщеславия, они и смерть хотели принять из чистых рук — рук духовенства. Проповедуя заведомую ересь, они со сладким восторгом ждали отлучения и казни. У тамплиеров во всем сказывается двойственность, они похожи на ящик с секретом. Рыцари же госпиталя св. Иоанна в этом смысле более честны. В глубине их ордена покоится древняя мистерия Царства, традиции которой они возводят к Христу, и потому в тайне считают себя первыми из христиан. Надо сказать, что во многом они были более милосердны, чем подобает европейцам на завоеванной территории: они лечили мусульман, сдерживали гонор тевтонов, примирились с наличием в своих рядах женщин. Но восточная расслабленность не миновала и их: орден впал в жестокую ересь, а поскольку здесь царили мистические настроения, многие, наслушавшись братьев и потеряв надежду, умирали. Так подтвердились слова Спасителя о слове, разящем подобно мечу.

Надо сказать, что в своих мистических настроениях госпитальеры зашли очень далеко. Так, они где-то достали восточные тапочки, объявив их обувью архангела Гавриила (то есть меня), поставили их на алтарь своего храма, и совершали над ним искренние молитвы. Тапочки эти внушали мне крайнее беспокойство, ибо оба они были на левую ногу. Один из госпитальеров, видимо из-за этих тапочек, постоянно материализовывался передо мной, зажав в руках бутыль эля. Госпитальер втайне жалел, что он еще жив, и должен быть внизу. Зная, что такие настроения ведут к беспокойству и греху, я предложил ему однажды сделать часть нашей работы — побеседовать с душами, раз он здесь так обосновался. Вообще, он хотел после смерти остаться в раю навсегда, преподавать в нашем университете. Умища у него, надо сказать, было преизрядно. Может, из-за этого умища он и уехал потом из Иерусалимской прецептории в такую богом забытую даль, что мы его потеряли, и до сих пор он к нам не заявился. Возможно, он стал алхимиком, наелся пилюль, завел себе нетленное тело, и жив до сих пор.

Тамплиеры умирали мало, но тоже порой проступали, особенно во сне, когда души блуждают беспрепятственно по миру. Один из них — суровый и тревожный — обозначился передо мной в свете луны и сказал: «Я добился, чтобы меня сожгли. Завтра будет суд и казнь. Приходите забирать тело.» Прекрасный деловой подход, нашей канцелярии до этого далеко… С кривыми улыбками мы разошлись. Его не сожгли.

Если с орденским рыцарством у меня всегда был общий язык, то с монахами обстоит сложнее. Один из них, умерев, пролетел чистилище, взмыл на Эдемский холм, и видя меня беседующим с какой-то душой, с лету повалился на камни, дернул меня за ногу и начал вопить: «Господи, Господи!» Надо сказать, что я озверел. Конечно, стоит учитывать мою причастность к воплощению Спасателя и их байки по этому поводу, но не до такой же степени.

Один их монахов, например, оказался заядлым игроком. Его азарт превышал всякую меру. Так же не спросясь, он, узрев пятые небеса, кинулся туда, и своим незрелым рассудком измучил архангела Рафаила: рулетка была ему сложна и он половину вечности резался в карты. Рафаил взвыл, его лицо дергалось, словно он заразился пляской святого Витта, а у стола возникла очередь. Еле спровадив монаха, Рафаил закричал: «Никогда! Больше! Его! Сюда! Не пускать!» — и ушел в тело, на землю, в Сорбонский университет, избывать раздражение.

А один из монахов, действительно получив за чистоту свою награду на пятых небесах, проиграл там все, что можно, приобретя небесную красоту. Похожий на юного ангела, шелестя длинными ресницами, воплотился он в Тулузе, и тут же стал предметом нечеловеческого внимания тамошних женщин. Облегая свою невинность, он скрывался в лесу, пока на помощь ему не пришли французские рыцари Храма. Тамплиеры вошли в его положение, и история кончилась гораздо скабрезнее, чем если бы все шло своим ходом. Но еще хуже, чем с монахами, дело обстояло со светским рыцарством. Однажды во время молитвы возникли передо мной граф Шампанский и его сестра графиня Адель. Страшно бранясь и поминутно поминая срамные места, находящиеся в противоестественном контакте с простолюдинами мусульманского происхождения, они требовали справедливости и реванша. Они считали себя оскорбленными какими-то женщинами и не хотели признавать себя мертвыми. Честно говоря, я не мог понять, чего они просят. Жив — так жив. По-моему, это был горячечный бред. Как они взяли меня в оборот! Они поносили мироздание. Вскоре граф Шампанский стих и стал пихать свою сестру в бок: мол, ладно, Адель, хватит уже. Но Адель несло. Это объяснимо: ведь в ней воплотилась Лилит, презретая Адамом, и жгучая обида будет клокотать в ней вечно. Лилит хороша собой, но не уверена в этом, потому всегда выставляет на показ то, что другие женщины спокойно украшают одеждой. Ее истинный облик не волнует, а пугает; на ней высокие сапоги, алые трусы из шкуры саламандры, грудь в наморднике, и сверкающий пояс. Ее тело искусано саранчой.

Я еле отделался от них. Потрепав Лилит по загривку, я отправил обоих назад, наградив вечной молодостью.

Постоянными завсегдатаями Рая были Римские папы и штат инквизиции, которая не замедлила возникнуть. Но приходили они не из-за святости, а из-за жестокой резни, учиненной друг другу. Один раз в чистилище обозначились сразу два претедента на папский престол, за которыми следовали их убийцы, тоже мертвые. Кассиель, сидевший тогда на воротах, попал в убийственное положение, поскольку четвЛрка эта и здесь продолжала препираться. Кассиель сказал им, что никуда их не пустит, пока они все друг другу не простят. С неожиданным облегчением все четверо тут же обнялись и побежали на Эдемский холм.