Мимоходом я потешил себя мыслью, что это работа Девятки. Но она уже прилично справлялась с образами и не опустилась бы до столь топорного варианта. Ее изображения-фантомы всегда были заключены в стену. Это же было другим. Из чего я быстренько заключил, что оно — продукт моего воображения.
Мне померещилось. Галлюцинация.
Я сделал то, что сделал бы любой на моем месте, — поморгал, потряс головой, но ни одна из этих жалких потуг не увенчалась успехом. Разве что галлюцинация начала дрожать и переливы цвета стали чуть ярче. Испробовав весь арсенал традиционных мер, я подошел к делу по-новому. Я постарался увидеть галлюцинацию как можно отчетливее, даже глаза скосил, чтобы сфокусировать изображение.
В конце концов я понял, что это женское лицо. Только верхняя часть была какая-то не такая. Все дело в волосах. Сначала они показались мне золотистой копной, гордостью Сюзармы Лир, но тут я заметил, что пряди слишком толсты. Они напоминали щупальца морского анемона. Потом я посмотрел ей в глаза — вместо них были темные впадины.
Меня охватил ужас.
Темнота пустых глазниц была удивительной. В тот ужасный и загадочный миг, когда я увидел Нечто, скрывающееся в пучине компьютерного пространства Асгарда, Иные явились передо мной словно четыре глаза; они горели, как раскаленная топка. И с того момента меня преследовало странное чувство, что за мной следят, что эти необычайные глаза видят меня насквозь.
Но почему же, удивился я, у этого нового видения — напоминания о том событии — черные провалы вместо глаз? Они были прямой противоположностью тем, первым, которые я называл огненными глазами. А это были глаза пустоты, внушающей почтительный ужас. Они обещали тому, на кого были устремлены, судьбу, столь чудовищную и мрачную, что нельзя было глядеть в них без содрогания.
У меня не осталось сомнения, что это было грозное привидение. И его проекция выдавала присутствие в моем мозгу — в моей святыне — чего-то враждебного, угрожающего и опасного. Что-то гнездилось во мне и желало мне зла, и вот теперь оно силилось освободиться от меня, взглянуть на меня — не для того, чтобы просто посмотреть, увидеть, как я выгляжу, но для того, чтобы, устремив свой взгляд, потрясти жертву.
Во мне крепло убеждение, что чудовищный посланник зовет меня — только то был не крик о помощи, который я слышал во время моего первого контакта с богами и демонами Асгарда, но приказ. Медуза не могла быть просителем, слишком уж суров был ее лик.
Я назвал ее Медузой — для нее я и не мог бы придумать другого имени. К тому же взгляд Горгоны — это чувствовалось — вызывал меня на поединок разумов, в ходе которого я мог впасть в оцепенение.
Я обливался потом, пытаясь противостоять этим глазам, я стискивал зубы, изображая решимость, способную противостоять их воздействию. Я не хотел, чтобы мной владели, я отказывался мириться с чьим-то присутствием в закоулках моего сознания.
— Черт бы тебя побрал, — пробормотал я, надеясь уязвить видение звуком. Оставь меня в покое!
Но звук не принес ему вреда, и тут я понял, что оно становится отчетливее. Я видел глаза, вырисовывающиеся на мордах змей, растущих на голове вместо волос, я видел, как мелькали их раздвоенные языки, высовываясь из недавно появившихся пастей… Я видел линию скулы явственно, четко и знал, что эта линия позаимствована у Сюзармы Лир, но у этого лица не было глаз и волос Сюзармы…
На самом деле у него не было никаких глаз. Пока. Я подумал, что случится, если эти пустые глазницы вдруг заполнятся, и меня объял панический ужас… Внезапно я осознал, что их внушающая трепет пустота — ничто по сравнению с их заполненностью, — ведь если это была Медуза, то, обрети она глаза, последовало бы грозное завершение — и мои живые, подвижные черты обрели бы навек неподвижность и холод серого камня…
— Убирайся, — прошептал я. — Сгинь! Но приказания остались пустым звуком… А тут и змеи начали извиваться, сердито шипя друг на друга, словно раздраженные своим необычным положением и соседями. Некоторые из них распахнули свои пасти, обнажив острые, как иглы, зубы, и глаза их горели ярко-красным, коралловым огнем. Женщина тоже начала раскрывать рот, медленно-медленно, обнажая зубы, вовсе не похожие на женские, а заостренные, словно зубы акулы. Угольно-черный язык пробегал по ним, словно она все еще облизывалась после еды, и он был раздвоен, словно змеиный, но гораздо толще, и в том, как он извивался, было что-то непристойное.
А глаза… Темные провалы глазниц теперь были не такими черными, в них угадывалось нечто, напоминавшее мерцание далеких звезд.
Несомненно, назревало что-то страшное. Затем лицо передвинулось, приблизившись к моему. Теперь оно не парило под потолком, а снижалось, и язык все размазывал ядовитую слюну по зубам, и змеи шипели от переполнявшего их гнева, и в глазах разгорались звезды…
— Свет! — заорал я, преодолев смертельное оцепенение истерическим воплем. — Осветите комнату, ради всего святого!
Говорят, история Вселенной началась с крика: "Да будет свет!", — хотя та же история умалчивает, был ли свет создан, встроен в стены, ограничивающие пространство, и включался на звук голоса искусственным разумом. У меня было преимущество — я знал, что автономная подсистема истоми была всегда в моем распоряжении, и знал, что на призыв всегда ответят.
Это было правильное решение — как только яркий свет залил комнату, отзываясь на биоэлектрический удар, лицо Горгоны, созданное слабым свечением, растворилось и исчезло. Чудовище не добралось до меня. Ее глаза так и не проявились. А я был сделан из чего угодно, только не из камня — ведь только слабая плоть ощущает, как ползут мурашки по телу, и старается сжаться, встречаясь с чем-то ужасным.
— Вот черт! — сказал я с чувством, садясь в кровати и вытирая пот со лба. Я нашарил свои часы, хотя это действие само по себе было абсолютно бессмысленным, как и время, которое они показывали. Здесь не существовало деления на ночь и день, и на минуту я позабыл, какое время было установлено на цифровом экране, на который я вознамерился взглянуть. Стояло ли там земное 24-часовое время, метрический цикл тетраксов, или 40-часовой период изобретение армии скаридов, принесших хаос на Асгард. К тому времени, как я сообразил, сколько времени я проспал, число уже не имело значения. Да и спать мне расхотелось.
Я встал, оделся, а затем приказал кухонному компьютеру сварить мне чашку кофе.
Что ни делается — все к лучшему, так вот и кухонный компьютер, который собрали истоми, теперь научился приспосабливаться к удовлетворению потребностей моего желудка и притязаний моего неба. Давненько минули времена, когда человек питался манной и водой, и я надеюсь, что вскоре компьютеры научатся синтезировать хорошее красное вино. А сейчас годился и кофе — просто как знак того, что не вся Вселенная сошла с ума.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
