— Это не первый случай.
— Нас просто засыпали блестящими подделками! И это губит фирму! Конечно, мы содержим штат экспертов, но не по всем вопросам. Ведь просто невозможно скрупулезно проверять каждый экспонат, никакого времени не хватит! Клиенты просто перестанут к нам обращаться, ведь аукционы проводим не только мы. Да и расходы на экспертов слишком велики. Вы знаете, какая в нашем деле конкуренция!?
Гильдерштейн резко отодвинул стул и зашагал к дверям.
— Пойдемте!
В элегантно обставленной комнате с высокими узкими окнами стояли несколько шкафов со стеклянными дверцами и четыре массивных старомодных сейфа.
Гильдерштейн открыл один из них и вынул амфору с изображением конного лучника.
— Греция. Пятый век до нашей эры.
Протянув амфору Худу, он повернулся к шкафу, где рядами стояли пузырьки и бутылочки, и выбрал одну из них. Кисточкой в пробке, он мазнул по изображению лучника, подождал и протер пятно тряпкой. Поперек сосуда расплылось безобразное пятно.
— Подделка, — горько кивнул Гильдерштейн. — Не слишком хорошая. Вместо глазури — синтетический лак, который легко снимается растворителем.
Он вернулся к сейфу.
— А взгляните на это…
Ту же операцию он проделал с небольшой этрусской вазой. Растворитель на орнамент не подействовал.
— Подлинник? — спросил Худ.
— Да нет, тоже подделка, но классом выше Я бы сказал, гораздо выше. Глазурь из гидроокиси магния, не растворяется практически ничем. Но в процессе обработки глазурь собирается к основанию и ручкам, опытный эксперт может это заметить — именно так мы эту подделку и разоблачили, черт бы её побрал!
Из следующего сейфа Гильдерштейн достал серебряную плакету с тонко гравированной сценой распятия.
— Пятнадцатый век. Символ мира, к которому прикладывались пилигримы. Великолепная вещь, верно?
— Безупречная.
— Увы, их поцелуи, оказались не слишком рьяными. Бесчисленные прикосновения губ изнашивают серебро мягко и нежно, а здесь заметны следы шлифовки, — он поморщился и добавил: — Фальшивые поцелуи святыни, можете себе представить?
Пришла очередь женского портрета на стене.
— Великолепный Хальс.
— Пожалуй, — осторожно согласился Худ.
— Прошел четыре экспертизы — и все же оказался поддельным. Большая часть полотен Хальса до сих пор в частных коллекциях. Но кто-то очень ловко их копирует. Распознать почти невозможно.
— Но вы сумели?
— Тут просто повезло. Тетка Остина живет в Вашингтоне и знакома с владельцем оригинала, — Гильдерштейн сердито раздавил окурок в пепельнице. — А в том сейфе — венецианский кубок пятнадцатого века, прекрасной сохранности. Вот только золотая финифть на кубке — стоматологический компаунд под напылением и лаком. Редкая по тонкости работа. При мысли, как мы рисковали с этим кубком, волосы встают дыбом.
Вернувшись в кабинет, Гильдерштейн выдвинул нижний ящик стола, извлек из него рифленую серебряную вазу с ручками в виде голов туров и осторожно водрузил её на стол.
Худ небрежно скользнул по ней взглядом.
— Так… Бирмингемская работа…
— Персия эпохи Ахеменидов. Пятый век до нашей эры. Бесспорный подлинник.
— Не вижу связи.
Гильдерштейн тяжело взглянул ему в глаза.
— Ее нам предложил тот же посредник, который наградил «Кристби» поддельным венецианским кубком. В Париже его считают «темной лошадкой», у него редко появляется что-нибудь стоящее. Мы решили сделать все, что в наших силах, чтобы определить происхождение подделок. Рассчитывали, что мошенник клюнет, узнав, что кубок продан на аукционе за приличную цену. Пришлось купить его самим под вымышленным именем. И вот теперь — персидская ваза. Возможно, в качестве приманки.
— В каком смысле?
— Мы убедимся, что вещь подлинная, станем брать все, что он предложит, и влипнем так, что потом не выпутаемся.
— Вы хотите сказать, если выяснить, кто ему подсунул вазу, он и будет источником подделок?
— Вот именно. Кто-то явно собрался разделаться с нами. Доказать публике нашу неразборчивость как в подлинности выставляемого на продажу, так и в источниках его приобретения. Еще один скандал вроде вчерашнего — и репутации «Кристби» конец. Совет директоров в полном составе висит на телефоне с самого утра, как только вышли первые газеты.
Гильдерштейн снова закурил и устало откинулся на спинку.
— Чарльз, я прошу вас немедленно лететь в Париж, и разобраться, кто стоит за всем этим.
Ничего другого Худ и не ожидал. Не случайно именно его, а не нью-йоркского агента отправили выколачивать информацию из Контоса. Неприятные задания такого рода были его специальностью, никто не мог с ними справиться лучше него. Во всяком случае, так полагали в громадном синдикате, известном под названием «Круг». Туда входила и фирма «Кристби».
Не глядя на Худа, Гильдерштейн долго молчал, попыхивая сигаретой, и наконец сказал:
— Поездка может быть опасной…
Он явно недоговаривал, но распрашивать не было смысла — это Худ прекрасно понимал.
— Я согласен.
— Отлично! — Гильдерштейн поспешно нажал кнопку селектора. — Изабель, пригласите Остина и Хефнера, и прихватите свой блокнот. Да, и предупредите мисс Прайс, чтобы нас ни под каким видом не беспокоили, даже если окажется, что жене французского посла поставили вчера фонарь под глазом!
2
Когда американцы облюбовали «Тревел клаб», качество подаваемого «мартини» заметно ухудшилось.
Худ следил, как бармен смешивает ему первую сегодняшнюю порцию. В баре кроме него было ещё только двое. За зеркальными стеклами по Елисейским полям двигался плотный транспортный поток, но внутрь не проникало ни звука.
— Оливку, сэр?
— Конечно.
Худ пригубил коктейль, устроился поудобнее и закурил. Весь день на ногах, но похвалиться нечем. Никто из солидных антикваров понятия не имел о персидской вазе, и вообще за последние месяцы всплыли всего два персидских раритета, оба первых веков нашей эры: терракотовая чаша и агатовая печать. Их дальнейшую судьбу проследить не удалось.
В баре Худ поджидал Майка Мерсье, агента «Круга» в Париже — уже два дня они работали вместе. Выяснилось, что антиквару Пероне, про которого рассказывал Гильдерштейн, принадлежит солидный магазин в лучшей части рю Фюрстенберг. Мерсье удалось познакомиться с работавшей там блондинкой лет тридцати пяти, со вкусом одетой, разговорчивой и при этом весьма недоверчивой.
Из неё удалось вытянуть, что вазу принес какой-то американец, но большего он не добился. Пожилой владелец магазина прихварывал, поэтому с недавних пор делами заправлял новый партнер — корсиканец Сарду.
— Похоже, кампания у него крутая, — добавил Мерсье. — И сам он на учете в полиции.
Сарду жил за счет азартных игр, торговли крадеными машинами и прочих темных дел. Похоже, антикварный магазин служил ему лишь удобным прикрытием…
Мерсье появился, когда Худ уже допивал первую порцию.
— Прошу прощения: час пик. Что пьете? «Мартини»? Мне то же самое.
В прошлом регбист, Мерсье выглядел весьма внушительно: громадный, краснолицый, с ранней лысиной и могучей челюстью. Устроившись за столиком, он наспех поделился с Худом новостями. Три антиквара, с которыми он разобрался за день, не имели отношения к персидским раритетам. Худу тоже нечем было его порадовать. И оба согласились, что пока не продвинулись в расследовании ни на шаг.
Мерсье задумчиво вертел пустой стакан.
— Блондинка кое-что мне рассказала…Сарду бывает в одном заведении в Сен-Жермен де Пре. Там у него девица, о которой блондинка отозвалась не слишком лестно. Как она говорит, из тех, что только помани…
— Так и сказала? — хмыкнул Худ.
Мерсье усмехнулся:
— Неплохо, правда?
— Как называется заведение?
— «Ле Клю». Может, займемся?
— Что это даст? Нас время поджимает. Лучше заняться самим Сарду. Это я беру на себя.
— Договорились.
Мерсье же предстояло выяснить все, что можно, насчет Пероне.
Худ решил встретиться с Сарду в «Ле Клю». Мерсье предупредил его:
— Атмосфера там довольно специфическая. Когда-то там собиралась молодежь, но последнее время их сменили девочки по вызову. Владелец в прекрасных отношениях с полицией. Впрочем, месяцев шесть я туда не заглядывал.
— Ладно, разберемся.
Условившись, кого Худ спросит, и пропустив по второму «мартини», они расстались. Худ зашагал к отелю, наслаждаясь прекрасным парижским вечером. Он думал, что в последнее время город как-то поблек. Ничего похожего на привычную живость, непредсказуемость и темперамент. Жизнь медленно затягивалась тиной. Идеи, новшества — все теперь приходило извне. Невольно вспоминалась дерзкая предприимчивость лондонцев, не говоря уже об энергии, которой бурлил Вашингтон.
