— Земляничное, — подтвердил Козел.
— Браво, Шарик! — воскликнул Слон, пораженный простотой и логичностью этого вывода.
А Шарик уже мчался по земляничному следу. Что-что, а нюх у него был отменный.
След становился все свежее, свежее, словно пропавший котенок пробежал здесь минуту назад…
И вдруг след пропал!
Шарик резко остановился. Огляделся.
Он стоял посередине волейбольной площадки.
— Что-нибудь случилось, Шарик, — участливо спросил Слон?
— След пропал, — пробормотал сыщик. — Не может он здесь оборваться! — Ухо у него удрученно опустилось.
— Хе-хе, — вставил Козел, — может, кошан разбежался, крылышками взмахнул и на луну полетел? У нас это просто.
— Ах, Тимофей, — укоризненно сказал Иван Иванович, — в такой момент, когда решается судьба ребенка… Ах!
Тут Шарик, разглядывая землю через лупу в том месте, где оборвался след, воскликнул:
— Ага!!! — и отрывисто спросил Марью Васильевну: — у Захара были особые приметы?
— Ага, — вставил Козел, — крылышки.
— Почему вы говорите «были»? — помертвев, прошептала Марья Васильевна. — Его нет… в живых?!
— Разве я сказал «были»? Я спросил, есть ли у Захара особые приметы.
— Есть, есть! Он… такой хороший.
— Не волнуйтесь. Подумайте. Я спрашиваю о приметах, которые бы отличали Захара от других близнецов.
Марья Васильевна подумала и сказала:
— Он самый хороший.
Все это время Иван Иванович, растопырив уши, похожие на два огромных серых зонта, напряженно прислушивался к разговору. Но вот, кашлянув, он робко подал голос:
— Простите… если могу быть полезен…
— Слушаю вас, — охотно отозвался Шарик, потерявший надежду получить нужные сведения от Захаровой мамы.
— Дело в том, — начал Слон, — что я неоднократно слышал, — как один из обитателей нашего двора, некий Николай Воробей, неприлично обзывал Захара… Это выражение, как мне кажется, может послужить той самой особой приметой, которую вы…
Слон смущенно умолк, и его уши стали похожи на два громадных розовых зонта.
— Как же он его обзывал? — нетерпеливо спросил Шарик.
— Боюсь, что я не смогу повторить этого ужасного слова.
Уши Ивана Ивановича полыхали, как два громадных красных зонта.
— Иван Иванович, — твердо сказал Сыщик, — этого требуют интересы дела.
— Ну хорошо, хорошо, я скажу. Воробей обзывал Захара… Он его называл… он дразнил его… рыжим.
Иван Иванович покраснел весь. Даже колени. И даже хвост. Мама Муркина воскликнула с негодованием:
— Какой же он рыжий?! Он очень светлый шатен! Я этому хулигану полхвоста выдрала за то, что дразнился, а вы повторяете всякие гадости о моем сыне…Да я…
Шарик испугался, что она оторвет хвост слону, и крикнул:
— Вот еще одна улика!
Стычка мгновенно прекратилась.
Шарик продолжал:
— Рыжий во… Волос очень светлого шатена. Улики сходятся. Захар пропал здесь, посреди бела дня и…
Шарик, не закончив, поднял голову и посмотрел в небо. И все посмотрели в небо.
В огромном небе плыло облачко, очертаниями отдаленно напоминавшее котенка. Котенок медленно-медленно взмахнул полупрозрачной лапой и растворился в синеве. Когда все опустили слезящиеся глаза к земле, на ней не было ни Козла, ни мыла.
Ветерок откуда-то донес слабый запах земляники.
Зрячий рассматривает слепца
Кап! Ухо спящего Захара вздрогнуло, стряхнув воду.
Снится Захару, что на солнечном песке борются, пыхтя, Котя и Кутя.
А Катя говорит:
— Захарка, найди мне бантик для хвоста, а?
Кап!
Ухо Захара опять дрогнуло.
Продолжается сон: идет Захар искать ленточку для сестренки или там, на худой конец, веревочку.
И вдруг вот он, бантик, летит по воздуху, всеми цветами радуги переливается, сверкает, кричит:
— А на, Захарка, догони!
Бабочка!!! Вот это будет бантик!!!
Мчится Захар за бабочкой.
Она на волейбольную площадку, и он за ней.
Подпрыгивает, растопыренными коготками воздух царапает, вот-вот поймает для Кати бантик…
Но тут земля из-под ног ушла, высунулась из-под земли ужасная лапа, схватила Захара за ногу и утянула вниз, в темень.
Спит котенок, а лапками во сне бьет.
Кап!
Вскочил Захар, головой мотает. Ух, как страшно! Хорошо, что все это во сне происходило!
Кап!
На земляной пол капля шлепнулась с земляного потолка. Стены земляные. Из стен, как бледные червяки, корни торчат. Дверь железная.
Темнота- а-а…
Хорошо еще, что Захар, как все кошки, в темноте отлично видит.
Сел Захар, подумал. Значит, снилось ему то, что наяву было. Куда же это он провалился? Куда его утянули?
Пошел, дверь толкнул. Закрыто.
— Ма-а-ма! — крикнул.
Тишина.
Поплакал Захар, поплакал, есть захотелось. Выдернул из стены корень, пожевал, плюнул.
Мама кашу варила. Солнышко светило. У Кати уши просвечивались.
Ничего этого нет.
Вздохнул Захар, голову запрокинул, стал капли ловить. Двадцать пять капель на язык поймал, двадцать шестая в нос попала.
Чихнул!
Вдруг кусок земли отвалился — плюх на пол!
А там — свет!!!
Крохотная дырочка вспыхнула ярче солнца. Вот он, выход!
Кинулся Захар копать. Копает, копает, копает, свет ярче. Просунул голову в дыру. Зажмурился. Потихоньку разжмуривается, разжмуривается…
Это не двор.
Это громадная пещера.
А свет откуда же? Это по стенам на гвоздях, а по потолку на корнях клеточки развешаны. В каждой клеточке светлячок сидит. Свет тоскливый, зеленый. И холодный. Совсем не солнышко. Не-ет.
Что там еще.
Громадные канцелярские счеты стоймя стоят. Прямо как стена. На каждой железной перекладине суетится по хомячку. Бегают туда-сюда, белые и черные костяшки перекидывают. Чок-чок-чок-чок — стучат костяшки. Прямо как машина работает. Только шестеренки у нее живые — хомячки. И они выкрикивают:
— Десять! Плюс пятнадцать! Минус пять! Итого двадцать кубометров!
«Счетная машина», — сообразил Захар.
Смотрит дальше: напротив живой машины — огромный чертеж. Дом, раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять этажей в доме. Под домом — подвалы. А под ними какие-то ходы-выходы, переходы, пещеры…
Посередине, между счетами и чертежом, в вертящемся кресле сидит Крот в белом халате, с палочкой. Он хомячкам лает команду, и они начинают метаться как угорелые. Потом Крот встает и, стуча палочкой перед собой, идет к чертежу.
«Ай- яй-яй, — думает Захар, — слепой дядька-то…».
А Крот, упершись в чертеж, кричит:
— Эй, хомы!
Тотчас несколько хомячков мчатся к Кроту со светляками в клетках и, как прожектором, освещают то место, куда Крот тычет палкой. Водя носом по чертежу, Крот рассматривает ходы-выходы под домом.
«Нет, — соображает Захар, — не совсем слепой… Едва видит».
А Крот бормочет:
— Еще девять кубометров под фундаментом слева…
И вдруг кричит:
— Почему эту землю не вынули?! Девять кубометров не досчитали! Р-работнички!
И палкой хомяков дубасить начинает. А те — вот дурачки! — не разбегаются, а наоборот, освещают себя, чтобы Кроту было видно, куда ударить.
«Ну и ну, — удивляется Захар, — что же это тут творится? Строят, что ли под землей? Почему из-под палки?».
Вдруг раздался вопль:
— Ти-иха!!!
И все замерли.
Счетная машина перестала чокать.
Крот застыл с поднятой лапой. Вверх смотрит. Все вверх смотрят. И Захар посмотрел.
Из потолка пещеры высовываются толстые трубы. От них отходят тоненькие трубочки. Эти тоненькие вставлены в уши хомяков. А хомяки сидят на балкончиках и слушают в эти трубочки. Такое устройство, как у доктора, когда он грудь прослушивает.
Молчание затянулось, и Крот рявкнул:
— Ну что там, слухач?
Хомячок на балкончике вынул трубки из ушей и крикнул вниз:
— Простите, ничего серьезного. По-моему, это Козел что-то ест.
— Дурак, — сказал Крот.
Захар не понял, кто дурак, козел или слухач. Но главное сообразил: каким-то образом эти там, с трубочками, подслушивают, что на поверхности происходит.
Через пещеру промчалась большая крыса, отсалютовала громадной, как шпага, иглой и застыла перед Кротом по стойке «смирно».
— Пусть провалятся! — крикнула крыса вместо приветствия.
— Пусть провалятся! — ответил Крот. — Это ты, Крыс?
— Я.
— Ты где пропадал, лентяй?!
— В шестьдесят втором туннеле хомы плохо работали. Уговаривал.
— Уговорил?
— Уговорил, — Крыс взмахнул длинной блестящей иглой.
— Никого не убил?
— Что вы!
— Смотри у меня. Убивать нехорошо. Работать некому. Поводыря добыл?
— Добыл!
Захар первый раз увидел, как Крот ощерился в улыбке. Он встал, раскрыл объятия:
— Где ты, Крыс? Молодец!
