Читаем без скачивания Кидалы - Джим Томпсон

Ее обязанности расширились. Она стала управляющей, занималась приемом на работу, следила за вороватыми и бестактными сотрудниками, была посыльной, посредницей, наводчицей, собирала и распределяла деньги. Все выше и выше по лестнице… или, быть может, все ниже и ниже? Деньги лились рекой, но из этого потока мало что доставалось ее сыну.

Она хотела отправить его в школу-интернат, но, узнав, во сколько это ей обойдется, рассталась с этой мыслью. Лилли была вне себя. Пара тысяч долларов в год плюс дополнительные расходы – и это только за то, чтобы приглядывать за ребенком! Только за то, чтобы уберечь его от неприятностей! Да на такую прорву денег можно купить великолепную норковую шубу!

Там, верно, считают, что она полная дура! Скрепя сердце она решила, что станет заботиться о Рое сама. И никаких шалостей с его стороны, или она с него три шкуры спустит.

Впрочем, кое-какие врожденные инстинкты у Лилли оставались, и, хотя к тому времени даже они почти исчезли, иногда ее мучила совесть. К тому же что-то сделать было необходимо, хотя бы чтобы соблюсти формальности: уклонение от исполнения родительских обязанностей – для суда дело серьезное. Как бы то ни было – и Рой это инстинктивно чувствовал, – все, что ни делала Лилли, она делала только для себя, из страха или для успокоения совести.

Она относилась к нему как эгоистичная старшая сестра к непослушному младшему брату. Они вечно ссорились. Она любила отбирать у Роя какую-нибудь вкусность и съедать у него на глазах, пока тот прыгал вокруг нее и бесновался.

– Гадина! Старая, грязная свинья, вот ты кто!

– Смотри у меня, сопляк! – сердито кричала она в ответ. – Я тебя научу!

– Давай, научи, научи! Ты даже не можешь правильно сказать – «проучу»!

– Могу! Я так и сказала – проучу!

В школе Рой учился отлично и вел себя исключительно хорошо. Учиться ему было легко, а хорошее поведение говорило о здравом рассудке. Зачем нарываться на неприятности, если это ничего не принесет? Зачем болтаться после школы без дела, если можно торговать газетами, выполнять мелкие поручения или собирать мячи для гольфа? Время – деньги, а деньги правят миром.

Он был самым умным и примерным учеником в классе, чем вызывал раздражение своих товарищей. Но как бы часто и жестоко Роя ни били в классе, у Лилли это вызывало лишь насмешливое сочувствие.

– Всего лишь рука? – говорила она, если он показывал вывихнутую, распухшую руку.

А если ему выбивали зуб, она говорила:

– Всего лишь зуб?

А когда его били до полусмерти, угрожая при этом, что дальше будет хуже, она говорила:

– Ну и что ты ноешь? Может, тебя и убьют, но не съедят же.

Как ни странно, в такой ее реакции он находил определенное успокоение. На первый взгляд такая реакция была хуже, чем никакая, – это лишь усугубляло нанесенное оскорбление. Но за ней стояла страшная и жестокая логика. Философия фатализма – то, что тебя не убьет, сделает тебя сильнее, – была проявлением чего угодно, но не безразличия.

Он не любил Лилли, но постепенно стал ею восхищаться. Она не давала ему спуску, но с ее стороны это было проявлением великодушия. Ни одного неверного шага – Лилли знала, как позаботиться о себе.

Она не проявляла к нему никаких нежных чувств, пока он не подрос и не превратился в красивого крепкого юношу с черными волосами и широко расставленными серыми глазами. Тогда, к его тайному изумлению, он начал замечать, что отношение матери к нему переменилось: он слышал в ее голосе ласку, а во взгляде замечал едва скрываемую страсть. И, видя ее такой, зная, что скрывается за подобными переменами, он стал ее дразнить и получал от этого удовольствие.

Что-нибудь не так? Может, она хочет, чтобы он убрался отсюда и оставил ее в покое?

– Нет, Рой, что ты, мне хорошо с тобой.

– Да ладно, Лилли, ты просто не хочешь меня обижать. Я хоть сейчас готов очистить место.

– Пожалуйста, милый… – Она закусывала губу, чувствуя непривычную нежность, и лицо ее заливала краска. – Пожалуйста, не уходи. Я все же как-никак твоя мать.

Но ведь раньше все было по-другому? Она всегда выдавала его за младшего брата, и теперь менять что-то было слишком поздно.

– Я уйду прямо сейчас, Лилли. Я же знаю, ты этого хочешь. Просто боишься меня обидеть.

Он рано повзрослел, что было вполне естественно. Когда он заканчивал школу, ему исполнилось семнадцать, но он выглядел как двадцатилетний мужчина.

В ночь после выпускного вечера он сказал Лилли, что отчаливает. Навсегда.

– Отчаливаешь?

Он догадался, что для Лилли это не было неожиданностью, но примириться с этой мыслью ей было сложно.

– Но сейчас тебе нельзя уходить. Тебе надо в колледж!

– Нельзя. Денег нет.

Лилли неуверенно засмеялась и назвала его дурачком, стараясь не смотреть ему прямо в глаза: ей не хотелось, чтобы он вот так ушел, хотя она не сомневалась, что так и случится.

– У тебя есть деньги! Я дам тебе много денег; все, что у меня есть, твое! Ты…

– «Все, что у меня есть, твое», – прищурился Рой. – Хорошее название для песни, Лилли.

– Тебе открыта дорога в лучшие школы, Рой. В Гарвард, Йелль – куда хочешь. У тебя прекрасные оценки, а с моими деньгами – с нашими деньгами…

– Слушай, Лилли, ты же знаешь, что эти деньги только для тебя. Так всегда было.

Она вздрогнула, словно ее ударили, лицо болезненно исказилось, и элегантный костюм сорок четвертого размера вдруг как-то повис на ней; это был жестокий урок – она получила от жизни все, но по большому счету – ничего. На секунду он почти уступил. Почти пожалел ее.

А потом она все испортила. Она начала реветь, как ребенок, что для Лилли Диллон было очень большой глупостью, и, довершая эту нелепую и смехотворную картину, добавила:

– Не будь таким жестоким. Рой. Пожалуйста, не надо. Ты разбиваешь мне сердце…

Рой громко засмеялся. Он не смог удержаться.

– Всего лишь сердце, Лилли? – спросил он.

3

Рой Диллон жил в гостинице «Гровенор-Карлтон». Название намекало на роскошь, которой на самом деле и не пахло. Никаких ста номеров и ста ванн, которыми будто бы славилась гостиница, здесь не было. В «Гровенор-Карлтон» было восемьдесят номеров и тридцать пять ванных комнат, включая общие ванные на этажах и два туалета в вестибюле, где не стояло ни одной ванны. Это было четырехэтажное здание с фасадом из белого песчаника и небольшим вестибюлем, пол которого был выложен мозаикой. Здесь работали пенсионеры, которые рады были служить за мизерное жалованье и бесплатное жилье. Негр-посыльный, у которого на голове красовалась старая фуражка проводника, был и швейцаром, и лифтером, и на подхвате. Так что сервис оставлял желать лучшего. Но, как однажды заметил владелец гостиницы, большой любитель поболтать, если кто-то чертовски спешит, то может мотать отсюда в один из отелей Беверли-Хиллз, где, без сомнения, снимет отличный номерок за полсотни долларов в день, тогда как в «Гровенор-Карлтон» эти деньги платили за месяц.

В целом эта гостиница ничем не отличалась от подобных ей «семейных» и «деловых» отелей, которые вытянулись вдоль Седьмой Западной, или Санта-Моники, или вдоль любой другой магистрали Западного Лос-Анджелеса; они вполне устраивали супругов-пенсионеров и служащих, которым нужно было местечко поближе к работе. Большинство постояльцев были мужчины – чиновники, белые воротнички и тому подобные типы, – поскольку у хозяина были предубеждения относительно незамужних дам.

– Я так скажу, мистер Диллон, – сказал он во время их первой встречи. – Если я сдаю комнату женщине, это значит, что комната должна быть с ванной. Я настаиваю на этом, потому что иначе она засядет в общем душе и будет целыми днями мыть голову, стирать свое белье, одежду и все, что только можно. Так вот, комната с ванной стоит минимум семнадцать долларов в неделю и почти восемьдесят в месяц, а это всего лишь плата за место, где ты спишь. И много ли таких цыпочек зарабатывает в месяц столько, чтобы платить за такой номер, есть в ресторанах, покупать наряды и всю эту липкую гадость для лица, которым их наделил Господь, и… скажите, мистер Диллон, вы чтите Господа Бога нашего?

Рой энергично кивнул; он ни разу не перебил хозяина. Люди – его бизнес, знать их – его задача. А узнать их можно было, только внимательно выслушав.

– Я тоже. Я и моя жена-покойница, черт ее возьми – упокой Господь ее душу; мы одновременно с ней пришли к вере. Это было тридцать семь лет назад, в Техасе, в Уичита-Фоллз, где у меня был мой первый отель. Именно там я начал понимать, что к чему у этих цыпочек. У них нет денег на гостиницу, и заработать их они могут одним-единственным способом. Продавая сами понимаете что – больше у них ничего и нет. Поначалу они занимаются этим, чтобы просто свести концы с концами. Однако очень быстро входят во вкус и круглые сутки не вылезают из постели, что, черт возьми, вполне их устраивает. А разве много от них требуется? Только раздвинь ножки – и деньги потекут рекой; какое им дело до того, что гостиница приобретет дурную славу?