— А из-за чего конкретно ты уехал?
— Не знаю. Уже не вспомню. Я понимаю, это звучит глупо, ведь прошло не так много времени, но я действительно не помню. Иногда я думаю, что я сбежал после того, как увидел, что отец избивает мать, но на самом деле после этого прошло много времени.
— Странно.
— Да. Я многого не помню. А про некоторые вещи я не знаю, были они или я все придумал, хотя это тоже происходило недавно. Но и то, что я помню отчетливо, мне трудно привязать ко времени: было мне тогда восемь, а может, десять или пятнадцать. Самое удивительное, что в какие-то периоды моей жизни мне из ночи в ночь снилось одно и то же, и в конце концов я стал верить, что это не сон, что так было наяву. Одно время я считал, что не получил аттестата из-за того, что не сдал письменного экзамена по-английскому, причем я не завалил его, вовсе нет, это был хороший сон, в котором я во время экзамена сидел и глядел на остальных ребят, я знал, что мне нет нужды писать тест, что он слишком легкий для меня и лучше б я пошел погулять по лесу, поэтому я встал и вышел. Как ни чудно это звучит, но долгое время, несколько месяцев, я наполовину верил, что действительно ушел с экзамена, хотя я знал правду… жаль, я не смогу объяснить…
— Я понимаю, — сказала она. И встала. — Я сейчас вернусь.
Чувство умиротворения исчезло. Я должен спросить отца, он один может сказать мне, если может и захочет.
— Мне пора.
— Так быстро?
— Я должен поговорить с отцом. Я могу тебе позвонить?
— Конечно.
Он шел быстро, чтобы решимость не остыла. Я должен сделать это, теперь или никогда, чего я боюсь, ребенком я боялся его побоев, но теперь я боюсь по старой привычке, он ничего мне не сделает, это я могу вставить ему, если захочу, он может только рассказать мне все, а правды я не боюсь.
— Габриель, это ты?
— Да.
— Уже вернулся? Хочешь кофе?
— Нет, спасибо.
Он сел за стол в маленькой гостиной. Солнце склонилось к западу и светило в северное окно, лучи упирались в портьеру.
— Я хотел спросить тебя.
— Спрашивай.
— Не чтобы ворошить старое, я спрашиваю только потому, что я, как ни странно это звучит, действительно не знаю, — почему я сбежал из дому?
— Давай не будем об этом. Забыли и забыли.
— Но я должен выяснить.
— Я пытался понять, как это могло произойти, в чем моя вина. Не думай, что я обвиняю во всем тебя одного.
— Давай не будем искать виноватых. Что ты имеешь в виду?
— Может, я слишком сильно любил тебя.
— Вот как ты на это смотришь.
— Или моя любовь была чрезмерно взыскательной.
— Ты хотел, чтоб я стал таким, как ты.
— Это обвинение?
— Я не хотел быть похожим на тебя. Если только в самом раннем детстве, не помню, но потом точно нет. Я называл тебя Авраамом.
— Авраамом?
— А себя Исааком. Сколько себя помню, я всегда боялся тебя, не только потому, что ты меня наказывал…
— Я никогда не наказывал тебя беспричинно.
— Я тоже так думал, поэтому всегда чувствовал себя виноватым и был слишком мал, чтобы отличить, где проступок, а где ощущение греховности.
— Это одно и то же.
— Нет. Почему мама чуть что краснела?
— Оставь свою мать в покое.
— Она в покое. Почему ты наказывал ее?
— Наказывал?
— Бил.
— Когда?
— Не знаю. Я видел это. Потому что она потакала мне?
— Габриель! Ты для этого приехал?
— Нет, нет! Мне не следовало приезжать.
— Тебе следовало приехать с другим настроем.
— Скажи мне, из-за чего я сбежал.
— Спроси об этом у своей совести.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты сбежал не с пустыми руками.
— Я знаю.
— Твоя мать никогда не оправилась от этого потрясения.
Габриель поднялся.
— Я вижу, мы не договоримся. Ты взялся за старое, ты опять играешь на моем чувстве вины и прикрываешься Господом Богом. Значит, ты никогда не наказывал меня беспричинно? А что считать причинами? У инквизиторов тоже были веские причины! Ты переживаешь, что любил меня слишком сильно? Меряй свою любовь часами, которые я провел взаперти в чулане на чердаке!
— Ты вправду думаешь, что я наказывал тебя с легким сердцем?
— Не знаю. Но ты делал это с чистой совестью.
— Да. А вот можешь ли ты сказать так о своих поступках?
— Нет. Зато могут палачи из концлагерей. Но разве это снимает с них вину?
— Все, Габриель, хватит. Ты наговорил больше, чем я позволил бы сказать любому другому человеку. Придет день, когда ты поймешь, что поступил со мной несправедливо. Я уже старый человек и могу и не дожить до этого, но однажды ты осознаешь…
— Замолчи!
— Имею я право сказать в своем собственном доме!
— Тогда дождись, пока я уйду!
Коридор, лестница наверх, меня трясет, хорошо, хоть я высказал ему все, его жалеть, еще чего, впредь я избавлю его от своего присутствия, куда чемодан запропастился, он меня не поборол, это точно, хотя что значит победа, в конце концов все мы терпим поражение, временные победы суть отсроченные поражения, но я-то приехал сюда не танцевать на костях, раз в жизни я хотел сдаться на милость победителя, на место ничего не повешу, это будет мой последний привет, БОГ ЕСТЬ ЛЮБОВЬ среди хлама — как раз то, что нужно, это было недолгое свидание, если только он сейчас сам… лестница вниз, но я не могу уйти не простившись, из страха?.. нет, не хочу, чтоб было похоже на бегство, пусть будет нормальное прощание, зайти или постучаться? — постучусь, я не дома больше, отец не отвечает, зайду, он должен был услышать, если только не в саду.
Отворил дверь. Отец сидел на стуле с высокой спинкой и смотрел на него.
— Я пришел проститься.
— Уезжаешь?
— Да.
— Все вышло не так, как я себе представлял.
— Не так.
— Я хотел бы понять тебя.
Он не ответил.
— Я так обрадовался, когда ты написал, что едешь.
— Мне жаль, что все так кончилось.
— Действительно?
— Что ты имеешь в виду?
— Тебе действительно жаль?
— Я же сказал. Я не хотел сражаться с тобой, не хотел обвинять тебя. Но ответь мне честно: если б я был тебе не сыном, а просто знакомым и ты знал бы обо мне все, что тебе известно сейчас, ты хотел бы, чтобы я приехал и жил с тобой под одной крышей?
— Это было бы совсем другое дело.
— Верно. И я бы ни за что не приехал, не будь ты мне отцом. Но разве это не доказывает, что нас связывает исключительно заведенный порядок вещей? Мы отец и сын, поэтому мы обязаны любить друг дружку, а если нет, нас начинает мучить чувство вины. Но почему? Нет ведь никаких причин считать, что в основе любви лежит генетика? От нас ведь не ждут любви к соседям или коллегам? Не знаю, понял ли ты меня.
— Вот как ты смотришь на это. Заведенный порядок вещей. Да простит Господь твои слова, Габриель. В один прекрасный день ты увидишь, как ты заблуждался.
— Вечно ты с этой присказкой. Сколько себя помню, всегда ты предсказывал наступление того прекрасного дня… Все было бы иначе, если бы ты не верил в Бога.
— Или если бы ты верил в Него.
— Наверно. Но все есть, как есть, и мы обречены мучить друг друга.
— Не обременяй Господа ответственностью за это.
— Не Бога, но идею о существовании Бога, неистребимый миф о том, что есть некая сила, способная освятить своим именем поступки и воззрения, которые в будущем будут считаться бесчеловечными. Ты полагаешь, что Бог — это тот, в кого верят, но это не так, Бог — это сама вера и ничего кроме, поэтому Бог не вечен, он день за днем умирает.
— В тебе говорит дьявол.
— Отнюдь. Я человек будущего, которое откажется от такого наследства, не захочет горбиться под тяжестью вашего Бога.
— Иди с миром.
— Хорошо.
Он подошел к двери. Взялся за ручку. Потом оглянулся и в последний раз посмотрел на отца — тот неподвижно сидел на стуле с высокой спинкой, закрыв глаза и вцепившись в захватанные подлокотники.
