Егор Жуков впервые занялся крестьянским трудом, когда ему не исполнилось еще и семи лет. Вместе с взрослыми растрясал граблями сено и сгребал его в копны. Ловил рыбу (в голодные времена рыбалка становилась важным подспорьем). Жал рожь. Во время жатвы будущий полководец получил первое в своей жизни ранение. Егор случайно резанул серпом по мизинцу левой руки. В мемуарах маршал писал: «Сколько лет с тех пор прошло, а рубец на левом мизинце сохранился и напоминает мне о первых неудачах на сельскохозяйственном фронте».
Жуков в мемуарах утверждал, что вскоре после начала революции 1905 года отца, как и многих других рабочих, выслали из столицы за участие в демонстрациях. Боюсь, что причина, заставившая Константина покинуть первопрестольную, была куда прозаичнее. По признанию Георгия Константиновича, отец сильно пил: «…Как-то отец был в хорошем настроении и взял меня с собой в трактир пить чай… Мужчины и молодежь любили собираться в трактире, где можно было поговорить о новостях, сыграть в лото, карты и выпить по какому-либо поводу, а то и без всякого повода… Когда… отцу удавалось неплохо заработать на шитье сапог, он обычно возвращался из Угодского Завода подвыпившим». Чувствуется, что, в отличие от маленького Егора, старший Жуков в трактире не чаем баловался, а гораздо более крепкими напитками.
Первое время Константин присылал жене из Москвы два-три рубля в месяц — для захолустной деревни деньги немалые. Однако вскоре переводЫ сократились до одного рубля, да и то не каждый месяц. Георгий Константинович вспоминал: «Соседи говорили, что не только наш отец, но и другие рабочие в Москве стали плохо зарабатывать. Помню, в конце 1904 года отец приехал в деревню. Мы с сестрой очень обрадовались и все ждали, когда он нам даст московские гостинцы.
Но отец сказал, что ничего на сей раз привезти не смог. Он приехал прямо из больницы, где пролежал после операции аппендицита двадцать дней, и даже на билет взял взаймы у товарищей».
Подозреваю, что не в аппендиците было дело, а в том, что заработанные деньги все чаще шли в кабак. Недаром на Руси говорят: пьет как сапожник. В профессии ли дело, в неведомой ли наследственности, трудно сказать. Но в 1906 году отец вернулся из Москвы уже насовсем. Сыну Георгию сообщил, что «полиция запретила ему жительство в городе, разрешив проживание только в родной деревне».
Как мы убедимся дальше, мемуары Жукова отличаются изрядной занимательностью и для непрофессионального литератора, да еще и почти без образования, написаны очень неплохо. Однако в плане соответствия фактам жуковские «Воспоминания и размышления» во многих случаях не выдерживают критики. И не только потому, что десятилетия спустя память часто подводила маршала относительно дат и деталей событий. Часто Георгий Константинович сознательно подправлял «в свою пользу» и родословную, и боевой путь. Замечу, что здесь он не был оригинален. В большей или меньшей мере подобное мы находим в мемуарах почти всех военачальников, и не их одних.
Вот и случай с рабочей демонстрацией, из-за которой будто бы выслали из Москвы Константина Жукова, выглядит не очень убедительно. С чего вдруг пожилой мастер-сапожник (в 1906 году ему было сильно за шестьдесят) будет вместе с пролетариями идти на демонстрацию против царя? Его дело — заказы повыгоднее искать да выполнять получше и побыстрее. Оттого что в стране будет конституция, сапоги себе люди чаще шить не станут. К тому же, как установил А.И. Ульянов, в списках жителей Малоярославецского уезда, высланных из Москвы на родину по политическим причинам, Константина Артемьевича Жукова нет. Куда правдоподобнее выглядит версия, что вида на жительство в столице Константин Жуков лишился по пьяному делу — из-за драки или какого-то иного проступка. Может, и в больницу попал после потасовки. Тем более что, по воспоминаниям Георгия Константиновича, сам руку имел тяжелую: «…Бывали случаи, когда отец строго наказывал меня за какую-нибудь провинность и даже бил шпандырем (сапожный ремень), требуя, чтобы я просил прощения. Но я был упрям — и сколько бы он ни бил меня, терпел, но прощения не просил.
Один раз он задал мне такую порку, что я убежал из дому и трое суток жил в конопле у соседа. Кроме сестры, никто не знал, где я. Мы с ней договорились, чтобы она меня не выдавала и носила мне еду. Меня всюду искали, но я хорошо замаскировался. Случайно меня обнаружила в моем убежище соседка и привела домой. Отец еще мне добавил, но потом пожалел и простил».
Нет, никак не походил Константин Жуков на потенциального участника революционной демонстрации. Если обратиться к каноническому произведению социалистического реализма — роману Горького «Мать», то отец маршала скорее напоминает изображенных там «темных рабочих», на которых еще не упал живительный свет марксистского учения, — пьяниц и дебоширов, бьющих смертным боем жен и детей.
А быть может, все было еще проще. Состарился Константин, тяжело ему стало поспевать за ритмом столичной жизни. Работать с прежней скоростью и сноровкой уже не мог. Заказчиков стало меньше, заработков перестало хватать на более дорогую московскую жизнь. Вот и подался в родную деревню. И в единственной сохранившейся автобиографии, написанной в июне 1938 года в связи с назначением заместителем командующего Белорусским военным округом, Георгий Константинович ничего не говорит о высылке отца из столицы. Он написал о родителе только, что тот «30–35 лет работал в Москве, под старость работал в крестьянском хозяйстве до 1921 года» (года смерти Константина Жукова). И ни слова об участии в мифической демонстрации.
Но маршалу нужно было сделать свою родословную как можно более «пролетарской» и «революционной». Ведь мемуары он писал после унизительного смещения с поста министра обороны и вывода из руководства КПСС. Вот и появилась какая-то мифическая демонстрация, чтобы представить отца жертвой политических преследований со стороны царских властей. Поместил же Жуков в мемуарах совершенно фантастический пассаж о том, будто в революцию 1905 года в Богом забытой Стрелковщине крестьяне «слышали и о Ленине — выразителе интересов рабочих и крестьян, вожде партии большевиков, партии, которая хочет добиться освобождения трудового народа от царя, помещиков и капиталистов».
Опальный маршал очень хотел убедить высоких партийных читателей «Воспоминаний и размышлений» в своей полнейшей благонадежности, в том, что все события своей жизни оценивает по-марксистски.
Трудно точно сказать, как именно повлияли перенесенные в детстве жестокие побои на характер Жукова. Можно только предположить, что с тех пор будущий маршал считал, что унизить человека — совсем не грех. Раз он когда-то терпел, то пусть и другие от него терпят. И позднее подчиненным, да и просто попавшим под дурное настроение людям с более низким воинским званием неоднократно приходилось на себе испытывать тяжесть маршальских кулаков.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
