Если бы я слушал до конца рассуждения моего хозяина, архиепископ не получил бы блюда до воскресенья. Поэтому я нахлобучил шляпу, схватил блюдо и выбежал на улицу.
— Франческо, — крикнул хозяин мне вслед, — погоди! Не надевай шляпу так сильно набекрень, это хорошо только для дворянского сына!..
Он еще что-то говорил мне, но я уже не слушал его и завернул за угол.
После смерти матери вот уже год, как я живу в Генуе, но каждый раз, попадая из нашего узкого переулка Серебряников на улицу, ведущую к морю, я не могу сдержать радостного биения сердца.
Так и сейчас — я забыл нашу темную мастерскую, наставления Антонио Тульпи и боль в пальцах от постоянной работы резцом.
Я снял шляпу и с открытой головой еще раз поблагодарил господа за то, что он внушил мне мысль переехать в Геную.
Нашу сладкую тосканскую речь, конечно, нельзя сравнить с резкими выкриками генуэзцев, но мне нравится гавань, яркая толпа, острый запах соли и рыбы и ветер, что срывает шляпу с головы и надувает плащи прохожих, как паруса.
Толпа несла меня вперед. Если бы я и захотел остановиться, я не мог бы этого сделать. Подле дворца архиепископа я стал пробиваться на другую сторону улицы.
Шитье на одежде ратников царапало мне руки, пальцы затекли от тяжести блюда. Толпа стояла так плотно, что можно было услышать биение сердца соседа. Все смотрели вверх. Только теперь я заметил над домами дым и искры. Мысль о пожаре пришла мне в голову.
— Что случилось? — спросил я у женщины, которая с маленьким ребенком на руках пробивалась вслед за мной.
— Ничего не знаю, — ответила она, пробираясь дальше.
— Что случилось? — спросил я опять.
И тогда торговка рыбой крикнула мне:
— Шагай быстрее, малыш, иначе не поспеешь! Это жгут еретика Гуго Мецци.
Я еще никогда не видел, как жгут человека. Когда сжигали Джакомо Пианделло, мать моя ходила в Пизу посмотреть на него, но в то время я был еще так мал и слаб, что не мог совершить такого далекого путешествия. Я очень горько плакал в тот день.
Я хорошо помню, как мать возвратилась из Пизы; помню ее обветренное лицо и потемневшую на спине от пыли и пота одежду. Соседки собирались в нашу кухню, и мать терпеливо, по нескольку раз на день, повторяла одно и то же:
— Наконец пламя вспыхнуло в последний раз, и посыпались искры. Это злой дух в муках и корчах покидал тело соблазненного им грешника.
— А каков был он, этот грешник? — спрашивали соседки.
— О, он был темен лицом, как мавр, — отвечала мать. — Волосы распадались на его голове на две стороны, чтобы скрыть маленькие рожки. Нос сходился с подбородком. И всем видевшим его было понятно, что он колдун.
Я добежал до площади.
Наконец мне удалось пробиться сквозь плотную толпу. Дальше было много просторнее, так как стояла конная стража. Я нырнул под брюхо лошади и очутился в первых рядах.
Грешника не сжигали насмерть. Его только обвели вокруг города в назидание маловерным и теперь «подпаливали» на огне. В толпе говорили, что он достоин более суровой казни, но генуэзские купцы вмешались в дело, боясь, чтобы люди других верований не перестали посещать генуэзский порт.
Перечень злодеяний осужденного висел на его груди. За дальностью расстояния я ничего не мог прочесть, но, если судить по длине списка, это был большой грешник.
Может быть, он и был колдуном, подобно Джакомо Пианделло, но этого нельзя было понять с первого взгляда. Прямые, как солома, волосы падали ему на глаза. Колпак был сдвинут набок; на колпаке был изображен адский огонь и орудия пытки. Голубые глаза несчастного от боли и страха вылезли из орбит. Он кричал, но шум и гам толпы, выкрики торговок и брань заглушали его вопли. Четверо слуг, одетых в черное с желтым, пронесли носилки знатной дамы. Порыв ветра подхватил пламя, отшатнул его от столба. И я еще раз увидел лицо осужденного. Боже, милостив будь к нему, грешному!
В это мгновение я почувствовал сильный удар по руке и выронил блюдо. Оно описало полукруг и со звоном упало на груду камней.
— Разиня, — сказал звонкий голос, — ты принес это блюдо сюда для того, чтобы подобрать в него внутренности этого бедняка?
Передо мной стоял юноша с костяным ножом в руке. Такими ножами художники соскабливают краски с полотна.
Мне нужно было сделать несколько шагов и подобрать блюдо, чтобы его не затоптали в толпе, но простить оскорбление я ведь тоже не мог. Юноша был выше меня, зато плечи его были много уже моих, и под его камзолом я не угадывал крепких мускулов.
От церкви святого Антония до церкви Зачатия меня боятся все мальчишки, все разносчики, ученики и подмастерья.
Я посмотрел на блюдо — оно мерцало в толпе, как луна.
Потом я повернулся и ударил обидчика двойным ударом, так, как бьют мальчики порта и набережной, — в грудь и под подбородок.
Я знал, откуда теперь мне следует ждать удара, и повернулся к юноше правым боком, защищая сердце и живот.
Но внезапно задира пошатнулся, как-то странно всхлипнул и упал навзничь на камни.
В это мгновение стража палками раздвинула толпу и показались носилки архиепископа. Их пронесли так близко подле меня, что я разглядел полную белую руку его преосвященства, покрытую веснушками.
Женщины и дети бежали за носилками; безрукие, слепые и хромые ковыляли им вслед. Я с ужасом увидел, как какой-то огромный рыжий детина наступил на грудь моего упавшего врага. Я бросился к нему. Глаза юноши были плотно закрыты, а изо рта бежала тоненькая розовая струйка.
Осторожно приподняв его голову, я подложил под нее свою новую шляпу с пряжками. Под его густыми черными волосами где-то у затылка была, очевидно, рана, так как пальцы мои были испачканы кровью. Я решил сперва взять блюдо, отнести его по назначению, потом вернуться и оказать помощь упавшему.
Но блюда не оказалось на том месте, где я его видел минуту назад. Монах, подпоясанный ремнем, выдирал его из рук солдата, а последний, не обращая внимания на его проклятия, молча заворачивал блюдо в плащ.
— Несчастный, — кричал монах, — ты отнимаешь у бедного старика его последнее достояние! Вот на таком же блюде тебя черти будут поджаривать в аду за то, что ты воруешь в святую пятницу!
Солдат спокойно повернулся к нему спиной.
— Ну что ж, я только спас тебя от такой же участи, — невозмутимо сказал он, влезая в седло. — Объясни мне, каким образом у бедного старика могла очутиться такая дорогая вещь?
Я подбежал к солдату.
— Ваша милость, — сказал я, — это, конечно, не его блюдо. Оно принадлежит моему хозяину, серебряных дел мастеру Антонио Тульпи. Если вы сомневаетесь в этом, я могу точно рассказать все, что там изображено.
