— Садись уж, горе луковое! Два!
Я прошептал первую строчку из страницы неповиновения (я же её наизусть помню!) – и журнал шмякнулся с учительского стола на пол. Я тут же подскочил подать. Журнал сам раскрылся на нужной странице. Я протянул его учительнице. Та поправила очки и побежала карандашиком по строчкам:
— Лэ, Мэ, Нэ, О, Пэ, Рэ, Сэ… Сырбачева, — карандаш с хрустом сломался. Учительница поднесла журнал поближе, поводила носом в разные стороны, вытянула руки, откинув голову, прищурилась… — Ай–яй–яй! Пять, пять, пять, пять–пять – и тут, на тебе! – двойка! Неси дневник!
Учительница вляпала размашистую каляку в дневник, Сырбачева поплелась на своё место. Когда она поравнялась со мной, я подёргал за дневник – тот выскользнул у девочки из рук. Я положил раскрытый дневник на её парту. Огромная нарядная пятёрка, первая в четверти – прямо, открытка! Что и требовалось доказать. Сырбачева села и до конца урока пялилась на эту пятёрку, покачиваясь тихонько вперёд–назад.
Мелкий вертлявый Олег Подчебучин, сидевший позади неё, тут же скопировал обалделость Викиного лица, вцепился пальцами в свои локти и стал раскачиваться вперёд–назад. Ему было с чего обалдеть – с этого момента он остался единственным двоечником в классе.
Книжка со страницей повиновения гораздо интересней обычных книжек. На переменке я вклеил в алгебру ещё одну страничку и показал Сырбачевой новую тему. Она взахлёб прочитала про квадратные уравнения, забрала у меня алгебру и зачиталась.
Меня распирало от всемогущества. Я заглянул в медпункт, взял брошюрку про грипп, тут же на подоконнике вклеил в неё страницу повиновения и помчался в учительскую. Из дверей учительской выходила завучиха, я чуть не вписался в неё:
— Валентина Дементьевна! А правда, что у нас теперь уроки по тридцать минут? — я протянул ей брошюрку про грипп. Название брошюры изменилось, теперь это было «Постановление об изменениях школьного распорядка». Завуч глянула в первую страницу, развернулась и захлопнула за собой дверь учительской. Прозвенел звонок.
Я запрыгал по лестнице наверх.
— Инкосин! Ты почему не на уроке? — Мефодий Маркович разговаривал с каким‑то дядькой, увидел меня, замахал руками: — Знакомься, это писатель Минор Ласточкин, он пришёл к вам на урок литературы. У вас ведь литература сейчас? Проводи писателя.
— У нас литература следующим, а сейчас физика!
— Ну, всё равно.
Я скатился обратно вниз по ступенькам, запнулся и чуть не растянулся у ног писателя. Зашипел «Первочтение безошибочно, второчтение углубляет…» – у меня, похоже, за каникулы никаких своих ругательств не осталось. Мефодий Маркович замер, одна нога на весу, обернулся и смотрел нам вслед, пока мы шли с писателем по коридору. Мы повернули, я заложил руки за спину, а из портфеля у писателя выползла книжка и прыгнула мне в руки:
— Вот здесь, — я кивнул на дверь кабинета литературы и побежал к себе на физику.
И вот я открыл эту книжку, устроил поудобнее на коленях под партой и начал читать. И ничего не понял. Я перечитал первый абзац. Прочитал десять страниц, пятнадцать… вытащил потихоньку страницу повиновения из своих запасов, вклеил – и начал читать опять с самого начала. Стало гораздо интересней:
«Предисловие. Эту книжку написал очень глупый человек. Поэтому смысла в ней не ищите. Здесь нет сюжета, нет персонажей, здесь просто собраны вместе все умные слова и фразы, которые удалось выучить писателю М. Ласточкину за свою нелёгкую жизнь. Учась в школе, он подлизывался к учителям ради хороших оценок. Закончив школу, он отсидел пять лет в университете, как в тюрьме, научился притворяться умным и начал писать книги, которые тоже притворяются умными, а на самом деле пустые, как барабан.»
Следующим уроком была литература.
— А сейчас, дети, перед вами выступит наш гость, заслуженный писатель, член союзов и лауреат – Минор Ласточкин!
Все захлопали.
Писатель прокашлялся и стал читать нам отрывки из своей книги. Читал он не думая, даже не слушая самого себя. Потому что, если бы он себя услышал – он бы перестал читать. Слова‑то ведь были совсем понятные:
— Я знаю, что простыми словами говорят только те, кто не умеет притворяться умным. Когда такие люди меня о чём‑то спрашивают – я отвечаю им самыми длинными и запутанными словами, какие только помню. Поэтому меня боятся. А если боятся – значит, уважают. Я самый уважаемый член в нашем союзе писателей!
Учительница смотрела на него в ужасе. Не выдержала и истерично захлопала:
— Ой, как мы вам очень благодарны! Каждый ребёнок теперь обязательно захочет прочитать вашу книжку! Правильно, дети?!
— Дааа! — с энтузиазмом подхватил наш восьмой «А».
ВЛАСТЬ НАД КНИГАМИ, ВЛАСТЬ КНИГ
После школы я времени не терял, бегом по библиотекам и вечером шмякнул на письменный стол авоську с книгами. Сверху я аккуратненько положил стопку журналов «Смена», «Наука и жизнь», «Вокруг света», «Знание – сила», «Уральский следопыт» и «ИЛ». Мама сразу исчезла со своей любимой «Иностранной литературой», а папа похмыкал, перебирая книги, с видимой неохотой взялся за журналы, но подшивка «Уральского следопыта» его добила. Папа буркнул что‑то невнятное про уроки, схватил «Уральский следопыт» и твёрдой походкой направился к двери в зал. Зашелестели страницы, заурчали довольные родители, обмениваясь цитатами. Я остался наедине с моими книжками.
Идея вклеить страницу повиновения в библиотечный формуляр оказалась просто гениальной. Никому и никогда не дают на дом журналы – сиди и читай в читальном зале. И только Инкосин Эдуард Сергеевич, 13 лет, 8»А» класс, имеет исключительное право брать сколько угодно журналов на дом. Формуляр – тоже книга, только очень маленькая. Книга учёта библиотечных записей.
Я начал эскпериментировать. Я прочитал «Каллистяне» Мартынова – и вклеил к каллистянам свою страницу. Книга похудела вдвое и стала намного интересней. Я вклеил свою страницу в «Билет на Транай»… и книга стала втрое толще. Я обрадовался: ещё бы! в три раза больше фантастики! – но обрадовался я зря. Книжка стала понятней, да. Но перечитывать я бы её не стал. Я попробовал вклеивать страницу повиновения в «Нержавеющую крысу», в «Другой миф» Асприна – и с тем же результатом: книжки становились толще, становились понятней… и их не хотелось перечитывать. Из них исчезла загадка.
Загадка исчезла из «Тайны двух океанов» – «Тайна» при этом похудела. Я подумал, что в «Тайне» было много лишних слов, которые прятали смысл. Была путаница, но не было настоящей загадки.
А в «Нержавеющей крысе» и других интересных книжках, наоборот, была загадка, но слов было меньше, чем мыслей. Сделано это для того, чтобы я мог сам додумываться до новых идей. Но страница повиновения превращает интересные книжки в обычные, где не надо ничего додумывать и угадывать. В них всё становится понятно. Загадка исчезает и вернуть её уже не удастся – я перерос эту книгу. Понял и потерял.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
