Я замолк, вновь переживая ужас случившегося. Доктор невозмутимо смотрел на меня, ожидая продолжения.
— Он был мертв, — сказал я. — Лежал в постели. Карандаш выпал из его пальцев. Рядом на полу валялся блокнот, которым он пользовался для записей.
— Минутку, — прервал меня доктор. — Вам показалось, что он мертв. Потом это подтвердилось?
— Да. Его осмотрел Форестер, наш химик — он, ко всему прочему, член Королевского медицинского общества, хотя и не практикует. Шеф был мертв. Сэр Лайонел Бартон — величайший востоковед, какой когда-либо рождался в нашей стране, доктор Петри. Каким острым умом он обладал! Каким был живым, энергичным, преисполненным энтузиазма!
— Боже мой! — пробормотал доктор. — Как считает Форестер, от чего он умер?
— Сердечная недостаточность. Совершенно неожиданный приступ.
— Немыслимо! Я могу поклясться, что сердце у этого человека было, как у быка. Однако есть еще кое-что, ставящее меня в тупик, мистер Гревилль. Если смерть, как утверждает Форестер, наступила от сердечной недостаточности, то кто послал мне вот это?
Он протянул через стол телеграфный бланк. С нарастающим замешательством я прочел:
«Сэр Лайонел Бартон страдает от каталепсии. Пожалуйста, приезжайте первым же поездом и привезите противоядие, если у вас еще осталось».
Я уставился на Петри.
— Никто из нашего лагеря этого не посылал.
— Что?!
— Уверяю вас. Ни один человек из нашего отряда не мог послать такой телеграммы.
Я перевернул листок и взглянул на штамп. Она была отправлена нынешним утром и вручена адресату в шесть вечера. В полнейшем изумлении я принялся перечитывать ее вслух, но до конца дочитать не успел — меня прервал донесшийся со двора крик. Он был негромок, но в нем звучала какая-то сверхъестественная жуть, и это меня удивило. Но куда больше поразила меня реакция доктора Петри: он вскочил, будто в комнате раздался выстрел, и прыгнул к открытому окну.
— Что это? — воскликнул я.
Крик не был похож ни на что из того, с чем мне приходилось сталкиваться в этой стране, где продавцы фиников, лимонада, воды — да любых товаров — имели каждый свою песню. Порой странную, но уж никак не жуткую.
Петри с побледневшим лицом повернулся ко мне.
— Я не слышал этого уже десять лет, — пробормотал он, — и надеялся, что никогда больше не услышу.
— Что именно?
— Сигнал, которым пользуется группа бирманских фанатиков. Нам они известны, как дакойты.
— Дакойты? Но дакойты в Бирме давным-давно вымерли!
Петри засмеялся.
— Именно такое утверждение я обнародовал двенадцать лет назад. И ошибся. А сейчас получил тому еще одно подтверждение. Во дворе кричал вовсе не призрак.
И вдруг до меня дошло, до какой степени он потрясен. Доктор отнюдь не принадлежал к нервным людям, и его реакция на инцидент, который мне показался совершеннейшим пустяком, свидетельствовала о том, что дело серьезно.
— Боже мой, я снова ошибся, — простонал он, возвращаясь к своему креслу. — Опять ошибся.
Дверь внезапно распахнулась, и в кабинет вошла женщина. Точнее, вбежала.
Мне приходилось слышать в мужском клубе восторженные разговоры о красоте супруги доктора Петри, но выбранный ею образ жизни был настолько уединенным, что увидел ее я впервые. И понял: все восторги в ее адрес лишь в малой степени отражали действительность. За всю свою жизнь мне не доводилось видеть женщины прекраснее. Не стану даже пытаться ее описать — в человеческом языке попросту отсутствуют необходимые для этого слова. Моего присутствия она даже не заметила, и я невольно подумал в чисто мужском недоумении: интересно, какими мистическими цепями удалось доктору Петри удержать это нереально прелестное создание?
Она подбежала к нему, и он обнял ее.
— Ты слышал? — прошептала она. — Ты слышал это!
— Я знаю, о чем ты думаешь, дорогая, — проговорил доктор. — Да, я слышал. Но ведь это невозможно.
Он перевел взгляд на меня, и его жена, казалось, впервые осознала мое присутствие.
— Это мистер Шан Гревилль, — представил меня Петри. — Он принес мне очень печальные новости о нашем давнем друге, сэре Лайонеле Бартоне. Я не хотел тебе пока говорить, но…
Миссис Петри, сделав над собой заметное усилие, подавила страх и подошла, чтобы приветствовать меня.
— Рада вас видеть.
По-английски она говорила с легким акцентом.
— Но ваши новости… вы имеете в виду…
Я кивнул.
Ее прекрасные глаза обрели странное выражение. Взгляд был вопрошающим, сомневающимся, испуганным и вместе с тем анализирующим. Вдруг миссис Петри повернулась к мужу:
— Как это случилось?
По тону, каким был задан вопрос, я понял, что она, скорее всего, подслушивала.
Доктор Петри кратко повторил мой рассказ и в заключение вручил жене таинственную телеграмму.
— Если позволите вас на минуту прервать… — проговорил я, вытаскивая бумажник. — Вот, взгляните. Сэр Лайонел, должно быть, написал это в момент смертельной опасности. Впрочем, сами увидите… нацарапано на листке блокнота, который лежал возле кровати. Эта записка и привела меня в Каир.
Я вручил листок Петри. Его жена склонилась над ним, в то время как он медленно разбирал вслух накарябанные карандашом каракули: «Не мертвый… свяжитесь с Петри… Каир… янтарь… впрыснуть…»
Доктор не мог видеть лица своей жены, но он увидел, как телеграмма из ее пальцев выскользнула на ковер.
— Кара! — закричал он. — Что с тобой, дорогая?
Ее прекрасные, широко открытые глаза с ужасом уставились в окно.
— Он жив, — прошептала она. — О Боже! Он жив!
Признаюсь, я пришел в недоумение, не в силах понять, кого она имела в виду. Может быть, сэра Лайонела? Внезапно она повернулась к Петри, вцепилась в лацканы его пиджака и торопливо, глотая слова, выпалила:
— Ты уверен, что понимаешь? Ты должен понять! Тот крик в саду и сейчас… Это живая смерть! Живая смерть! Он узнал об этом раньше, чем от него потребовали. «Янтарь — впрыснуть», — в гневном неистовстве она затрясла Петри. — Думай! Флакон в твоем сейфе!
Наблюдая за лицом доктора, я видел: то, что было решительно непонятно для меня, для него, напротив, пролило свет на события.
— Милосердное небо! — вскричал он, и впервые за время нашей встречи в его глазах тоже появился ужас. — Я не могу поверить… Я не хочу в это верить!
Он невидящими глазами уставился на меня.
— Сэр Лайонел верил, — напомнила ему жена. — И написал об этом. Или, ты думаешь, он имел в виду что-то другое?
Внезапно я вспомнил отвратительные раскосые глаза, следившие за мной во время поездки. Вспомнил человека в машине, проскочившей мимо «Шеферда». Дакойты! Банда разбойников из Бирмы! Я был уверен, что их давным-давно рассеяли. Очевидно, они вновь объединились в некое подобие тайного союза. Сэр Лайонел знал Дальний Восток даже лучше, чем Ближний…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
