С точки зрения собственно пропаганды этих идей ничего, конечно, не может быть желательнее того именно образа действия, который правительство применило к Дрожжину и продолжает применять во всех таких случаях. Как тщательно ни запрятывай подобных "преступников" за стены военных тюрем и карцеров, существование их неизбежно останется известным хотя бы только их страже и ее начальству, т. е. целому кругy людей, в которых человеческая душа никогда не бывает вполне заглушена. А между тем каждый, в ком хоть чуть теплится искра человечности, не может не испытывать самого глубокого сострадания к человеку, хотя бы и заблуждающемуся, но гибнущему единственно за верность своей совести. Всякое мученичество, хотя бы и из ошибочных побуждений, в наше время внушает его свидетелям неотразимое уважение к мужеству, стойкости и самоотвержению мученика и столь же неотразимое внутреннее осуждение того начала, которое нуждается в производстве подобных мучений. Таким путем неизбежно, хотя снаружи часто и незаметно, подтачивается изнутри, в самом корне та именно преданность к государственному началу, ради поддержания которой и предпринимаются подобные меры.
С своей стороны всецело разделяя убеждения людей, подобных Дрожжину, я, однако, не могу радоваться такому способу совершаемой самим правительством пропаганды этих убеждений. Глубоко веря в неизбежное конечное торжество начал любви, единения и мира между людьми, я думаю, что оно для своего утверждения вовсе не нуждается в мученичестве наилучших служителей этих начал. Напротив того, я уверен, что подобные преследования людей, как бы слишком добрых для своего времени, представляют лишь плоды временного недоразумения, вытекающего из непонимания защитниками правительства своих истинных интересов. Я верю, что, по мере дальнейшего просвещения человечества, недоразумение это разъяснится мирным путем. Кроме того, мне жалко самих мучителей. В самом деле, что может быть ужаснее душевного состояния тех людей, при котором они настолько отказались от всего, что есть лучшего в душе человеческой, что могут преследовать и мучить других людей — братьев за то только, что эти братья их хотят любить, а не убивать своих ближних? И можно ли радоваться такому пути распространения истины, хотя бы самой святой?
- - — - - — - - — -
Мне известен другой случай молодого человека, по тем же религиозным убеждениям отказавшегося от поступления на военную службу. Его посадили на испытание в больницу для умалишенных, где, несмотря на всякие угрозы и увещания, он оставался верен самому себе, всячески притом стараясь служить своим товарищам по заключению и своей добротой и радостным расположением духа внушая им живейшую любовь к себе. Тщетно испытав над ним всевозможные способы воздействия, правительственные власти наконец измыслили наиболее жестокий из всех, оставшихся в их распоряжении: они вызвали его старика — отца, которого он давно не видал, напугали этого старика всякими угрозами по отношению к его сыну и, воспользовавшись минутою, когда последний был особенно утомлен непрерывным рядом посещений начальства для расспросов и увещеваний, неожиданно впустили к своему сыну запуганного и убитого горем отца. Вид старика — отца, его отчаяние, слезы и мольбы так подействовали на уже нервно измученного сына, что последний согласился присягнуть. Вот что на следующий день он писал своим друзьям:
"Почти сейчас все было готово…. Ничего не помню, кроме слов: "единственному своему природному государю". Я стал думать, по какой природе? По телесной — отец, по духовной — Бог…. Пока я думал, присяга кончилась… Как это было отвратительно, подло, тяжело…. После ничего не помню, и сейчас я впадаю в странную тоску, что-то хочется оторвать и бросить. Говорят — я говорил чепуху. Очнулся я ночью в 4 часа. Метался из угла в угол, не верил, что это случилось. Бранил всех, и себя больше всех…. Я никогда не мог понять, каким образом Христос может наказывать слабых людей, когда Его учение — учение любви; теперь понимаю: Он не угрожает геенной огненной, а предупреждает о том, как плохо будет человеку, не верующему в Него…. Как я был силен, свободен. По мере увеличения наказания чувствовал все большую и большую радость. Я жил. Я только жалел людей, не понимающих меня. Жалел и любил. Если бы я умер в это время, я умер бы счастливо и спокойно потому что я был на своем месте. Теперь я тоже умер, только гораздо хуже. Вот это настоящее самоубийство…. Теперь одно мое желание, это жить дольше отца, чтобы иметь возможность вернуть свою свободу, свою совесть. Ненавижу эту подлую ложь…."
Не говоря о том, как с государственной точки зрения унизительно для самого верховного начала подобное выхватывание у человека невзначай, в минуту его слабости и почти невменяемости, того признания своей преданности этому началу, которое имеет для государства смысл лишь тогда, когда оно искренне, и в торжественной форме присяги выражает добровольное намерение служить верой и правдой, — не говоря об этом, достаточно представить себе все дальнейшее душевное состояние человека, такими приемами заманенного в военную службу, и подумать о том влиянии, которое такой человек, продолжающий внутренно осуждать эту службу, неизбежно должен иметь на своих товарищей, — для того, чтобы понять, какую ошибку с точки зрения своих же собственных интересов делает правительство, подобными уловками привлекая в военную службу таких людей, все внутреннее существо которых возмущается против нее и отрицает ее нравственную законность.
- - — - - — - - — -
Всем известны состоявшиеся прошлой весною отказы от военной службы целой группы духоборцев, служивших солдатами на Кавказе; но, вследствие распространившихся совершенно превратных сведений об этом деле, не всем известна о нем правда. Сообщения, получаемые высшими властями служебным порядком о побуждениях и поступках людей, провинившихся, подобно духоборцам, перед государственными требованиями, всегда грешат односторонностью и пристрастием преимущественно потому, что в таких непредвиденных случаях местные власти часто делают промахи, которые впоследствии они стремятся оправдать путем бРльшего или меньшего искажения действительных фактов.
В 40-х годах нынешнего столетия переселенные на Кавказ Императором Николаем I за то, что по своим религиозным убеждениям они отказывались от участия в военной службе, и с тех пор благодаря своей воздержной и трудолюбивой жизни, разбогатев материально, духоборцы с тем вместе ослабели в исполнении сознанных ими религиозных требований и стали, когда этого опять потребовали от них, поступать на военную службу. Для того, чтобы верно понимать их теперешнее поведение, необходимо иметь в виду, что согласились они на военную службу единственно по мотивам корыстным или малодушным, так как во внутреннем сознании своем они никогда не отрекались от своих прежних верований. Поэтому понятно, что малейшего толчка было достаточно для того, чтобы, рано или поздно, вызвать в них сознание непоследовательности и вновь возбудить тот религиозный подъем духа, который побуждал их отцов отказываться от считаемой ими греховной военной службы и терпеть это гонение. Это самое неизбежное возвращение духоборцев к осуществлению в жизни прежних своих нравственных заветов и совершается теперь на наших глазах.
Некоторые недоброжелатели духоборцев совершенно неосновательно старались придать их отказу от военной службы характер политического восстания. Но лучшим доказательством того, что мотивы их чисто религиозные и не имеют ни малейшего оттенка возмущения против властей, может служить тот факт, что почти одновременно с состоявшимися отказами некоторых духоборцев от продолжения военной службы, единоверцы их, жившие у себя дона, большими массами торжественно сожгли все свое оружие, ясно этим обнаружив, что они положительно ни против кого не злоумышляют, и что решились сознательно подвергнуть себя, свои семьи и свое имущество всем тем тяжелым в мирском отношении последствиям, которые, на Кавказе в особенности, могут вытекать из нежелания прибегать к борьбе и убийству для самозащиты. И потому нельзя не верить чистоте мотивов, руководящих поведением таких людей.
Казалось бы, что в виду как исключительных условий, которыми со стороны их традиций и воспитания обставлены духоборцы, так и полного бескорыстия и миролюбия, которыми они проникнуты, было бы в высшей степени несправедливо и жестоко карать духоборцев за их отказы от поступления на военную службу или продолжения наравне с обыкновенными военными преступниками.
А между тем с духоборцами так именно и поступили. Многих из них приговорили к заключению в дисциплинарный батальон, где они оказываются как раз в том самом двусмысленном и безвыходном положении, в котором находился Дрожжин, с тем еще более тяжким условием, что последний по образовательному цензу был избавлен от телесного наказания, тогда как они ему подвергаются. Сердце сжимается при мысли о том, каким страшным и непрерывным истязаниям должны подвергаться в настоящую минуту эти люди, если только они не отступят от того, что считают для себя волею Бога; и еще больший ужас охватывает душу, когда подумаешь о той страшной степени бесчеловечности и озверелости, до которой доводятся те несчастные должностные лица, которые в силу своего официального положения оказываются ближайшими палачами этих мучеников.
