Читаем без скачивания Дело Николя Ле Флока - Жан-Франсуа Паро

В сущности, в чем он мог ее упрекнуть? Она, бесспорно, была хороша собой, хотя в моду, несмотря на многочисленных критиков, вновь вернулись блондинки, оттеснив против воли нынешней фаворитки, графини дю Барри, рыжеволосых красавиц. Победа осталась за юной белокурой дофиной. Обладая острым умом и богатой фантазией, Жюли де Ластерье очаровывала собеседников разнообразием своих познаний и оригинальными суждениями. Она вышла замуж очень рано, сразу после выхода из монастыря. Супруг ее, интендант морского флота, был намного старше ее. Должность секретаря в королевских советах принесла господину Ластерье дворянство. Посланный на Антильские острова в качестве распорядителя финансов, он — видимо, желая угодить молоденькой супруге — скончался сразу после прибытия на Гваделупу. Вдова его, благодаря полученному наследству, разбогатела и вернулась в Париж в сопровождении чернокожих слуг.

По характеру своему Жюли привыкла брать верх, однако с Николя всегда вела себя сдержанно, давая понять, что восхищается им, отчего тот становился гораздо более уступчивым, нежели если бы она навязывала ему свою волю. Однако постепенно поводов для разногласий становилось все больше и больше. Пока страсть била ключом, она быстренько латала возникавшие в их отношениях дыры, добавляя пряной приправы в сладкое блюдо примирения. Но, в конце концов, постоянные стычки, возникавшие на одной и той же почве вот уже несколько месяцев, утомили его. Она терзала его вопросом, когда он станет жить вместе с ней, а он избегал ответа, предчувствуя за ним следующий, пока еще не сформулированный, но вполне понятный вопрос, коего он не хотел ни слышать, ни понимать. Всякий раз, когда между ними вспыхивала ссора, она принималась жаловаться, что его вечно нет на месте, а его должность обрекает его на рабский труд и не позволяет распоряжаться его собственным временем. Вдобавок ему постоянно приходилось напоминать ей, что он не намерен выступать в обществе как маркиз де Ранрей. Внебрачный сын, поздно признанный отцом, он ценил доставшийся ему титул, когда к нему обращался король или члены королевской семьи, но честь, самолюбие и чувство меры побуждали его категорически от него отказываться, когда речь заходила об иных людях. Уверенная, что их отношения дают ей право появиться при дворе, она постоянно донимала его вопросами, когда же наконец ее мечта сбудется. Столь неуместное стремление стесняло его и, как ему казалось, свидетельствовало об отсутствии воспитания. Постоянные попытки Жюли разлучить его с самыми близкими друзьями также немало раздражали и огорчали его. Исключение составлял Лаборд, первый служитель королевской опочивальни, имевший непосредственный доступ к королю и определенный вес при дворе; за это Жюли мгновенно приписала ему всяческие добродетели. Ужин у Ноблекура, куда его пригласили вместе с Жюли, завершился полнейшим крахом. И почтенный прокурор в отставке, и доктор Семакгюс изо всех сил старались угодить Николя, но не сумели удержаться, чтобы не высмеять молодую женщину. Получив урок, он твердо решил более не представлять старым друзьям своих временных подруг. Друзья не одобрили его выбора, и эта мысль, прочно укоренившаяся в мозгу, безжалостно терзала его, пробив основательную брешь в его преданности Жюли. Наконец он с ужасом понял, что от любви, снисходительно относящейся к недостаткам предмета своего обожания, не осталось и следа.

Огорчение, невольно причиненное своим близким, повергало Николя в уныние, однако он еще не решался сделать вытекающий из него вывод, ибо тогда ему пришлось бы признать, что их связь возникла по ошибке, а госпожа Ластерье его недостойна. Тут же он ощутил укол уязвленного самолюбия, обвинившего его в том, что он уступил страсти, уважать предмет коей он не мог, однако все еще продолжал любить, хотя и краснел при каждом о нем воспоминании. Сегодняшняя сцена стала последней каплей, переполнившей чашу его терпения. Зачем он согласился поужинать с ней вдвоем? Впрочем, он прекрасно это знал… Обещание, данное Жюли, вынудило его огорчить отказом Ноблекура, намеревавшегося сегодня вечером разделить с друзьями пирог с сюрпризом, испеченный в честь праздника Богоявления. К Николя, Семакгюсу и инспектору Бурдо обещал — если позволит служба королю — присоединиться Лаборд. Скрепя сердце Николя отклонил приглашение.

Добравшись к вечеру до улицы Верней, он, к великому удивлению, обнаружил в доме Жюли веселую компанию. Встретившая его насмешливая гримаска госпожи Ластерье, ее с тревогой заданный вопрос, отчего он прибыл в столь ранний час, не понравились ему, равно как и известие, что на ужин приглашено не менее дюжины гостей, часть из которых уже прибыла. Оставив его, Жюли с улыбкой заспешила к фортепьяно, дабы перевернуть страницу партитуры для молодого человека, сидевшего за инструментом. Рядом Николя увидел Бальбастра, чье румяное личико, напудренное и нарумяненное сверх всякой меры, покрылось морщинками из-за ехидной гримасы, скорченной органистом, когда тот отвешивал ему приветственный поклон; черные глаза музыканта враждебным взором буравили комиссара. Четверо незнакомых Николя молодых людей играли в карты за ломберным столиком с китайской столешницей в стиле «коромандель»[1]. Не считая органиста, никогда не пропускавшего приемов, устраиваемых Жюли, Николя оказался самым старым среди гостей. От сознания сего факта ему стало грустно, но он тотчас укорил себя за столь нелепое чувство. Как повести себя, чтобы двадцатилетние юнцы не вынудили его играть роль комического старца, этакого Альцеста[2], случайно затесавшегося в компанию молодых хлыщей? Прислонившись к окну, он принялся разглядывать молодого человека за фортепьяно, чье лицо с острыми скулами, мучительно напоминало чей-то образ из его прошлого — словно лицо утопленника, всплывшего на поверхность из толщи вод, когда о нем уже перестали вспоминать. Решительно, сегодня все хотели заинтриговать его. Кстати, почему она не представила его своим гостям? Список публичных унижений увеличился еще на один пункт, а его самолюбие в очередной раз ощутило нанесенный ему удар. Казимир и Юлия, чернокожие слуги, привезенные хозяйкой с Гваделупы, разносили вина и шоколад, к которому подавалось миндальное печенье, а также напиток, являвший собой смесь сахарного сиропа с белым ромом, куда Юлия добавляла цедру бергамота и несколько капель таинственного настоя, выдать секрет которого она категорически отказалась, сопроводив отказ громким смехом. Николя уже успел оценить это изысканное питье в более уютной обстановке.

Через некоторое время он с раздражением отметил, что молодой человек извлек из кармана фрака сборник застольных песен. Неужели он испытывает к нему чувство ревности? Жюли, склонившись к плечу незнакомца, весело засмеялась, откинув назад голову. Кончив смеяться, она обернулась и, бросив взор на Николя, поманила его рукой. Что она хотела от него? Когда он приблизился к ней, она выпрямилась и произнесла:

— Сударь, приготовьте мне чашку молока с желтками, у меня пересохло горло, и мне необходимо промочить его.

Сопроводив просьбу легким касанием кружевного веера, она тут же отошла, продолжая обмахиваться изящной вещицей. Этот жест, воспринятый им как начало военных действий, стал для него сигналом к разрыву. Небрежный тон, каким она обратилась к нему в присутствии вызывающе взиравшего на него свидетеля, он счел оскорбительным. Вдобавок она приподняла завесу над их интимными отношениями: этот молочно-яичный напиток она всегда выпивала перед тем, как предаться страсти. Терпение ему изменило, и обычно спокойный, в этот раз он не сумел сдержать гнев.

— Сударыня, я сообщу слугам о вашем желании. А теперь разрешите откланяться.

Смерив его надменным взглядом, она изогнула губы в презрительной полуулыбке. Собравшиеся смолкли. Он поклонился и быстро направился к выходу; по дороге он опрокинул стакан Бальбастра, но даже не подумал извиниться. Набросив на плечи плащ, он, не дожидаясь, пока Казимир распахнет перед ним дверь, выбежал на лестницу, стремительно спустился вниз и выскочил на заснеженную улицу Верней. Не зная, куда направить свои стопы, он топтался на месте, рассеянно глядя на дорогу. Неожиданно возле него из мутной холодной мглы вынырнула карета; она едва не сбила его с ног, но зато вернула из эмпирей на землю.

Сначала он хотел отправиться к друзьям на улицу Монмартр, но быстро спохватился: он не хотел дать им ни малейшего повода заподозрить его в том, что он расценивает ужин у Ноблекура всего лишь как возможность скоротать испорченный вечер. Такой поступок не соответствовал ни уважению, ни привязанности, кои он испытывал к своим друзьям. Он достал часы с репетицией, подаренные ему мадам Аделаидой, дочерью короля, пожелавшей отблагодарить его за проведенное расследование, в результате которого ему удалось найти пропавшие драгоценности. Часы, отбивавшие часы и минуты разным, но всегда необычайно приятным звоном, передал ему Карон де Бомарше, часовщик дочерей короля и их фактотум. Веселый посланец, снискавший симпатию Николя, объяснил, как работает часовой механизм и надавал кучу советов: не щелкать крышкой, на внутренней стороне которой нарисован миниатюрный портрет принцессы; аккуратно заводить механизм, и никогда не оставлять бесценную вещь на холодных мраморных столешницах. Удивившись, Николя поинтересовался, отчего часы боятся холода, и узнал, что масла, применяемые для смазки, могут застыть, что влечет за собой остановку зубчатых колесиков. Нажав на пружину, он прислушался — шесть гулких звуков и шесть серебристых колокольчиков; следовательно, времени шесть часов и тридцать минут пополудни. Шлепая по грязи, он дошел до угла улицы Бон, где столкнулся с компанией подвыпивших мушкетеров, выходивших из расположенных неподалеку казарм[3].