Во время смены на шахте с десяти утра до шести вечера я не мог думать ни о чем, кроме своей новой подруги, о предстоящей новой встрече с ней. Работа давалась мне вдвое легче, чем обычно, и вместо того, чтобы, как всегда, подняться после той ночной смены наверх вместе с последними, я неожиданно для себя оказался среди первых. Мои товарищи заметили, что со мной происходит что-то необычное. Начались расспросы, и вскоре мой секрет стал всем известен.
— А ты не боишься? — спросил меня один из знакомых.
— О чем ты? — недоуменно спросил я, хотя на самом деле очень хорошо понимал, что он имел в виду.
Все засмеялись. В лагере ходили слухи о том, что, если кто-то смел вступить в связь с девушкой-казашкой, это значило для него реальную перспективу лишиться головы, которую отрежет ее отец. Казахи были гордым народом с жестокими обычаями, которые они неукоснительно соблюдали. И среди этих обычаев была месть за бесчестье.
Пока мы смывали с тел угольную пыль, мне жестами показывали, что могло случиться со мной, но я был слишком счастлив, чтобы все это меня хоть немного беспокоило. С трудом дождавшись второй половины дня, я снова миновал охранника у забора и отправился к месту назначенной встречи.
Малла была уже там и ждала меня. Вместе мы долго прогуливались через заросли кустов вдоль берега канала к пруду, посередине которого находился маленький островок. Мы шли по воде, не обращая внимания на то, что происходит в это время в мире. Казалось, вокруг нас таинственный мир, а в самом центре его, полностью изолированный от всех, лежал наш остров счастья. Мы были так счастливы, что не замечали, как все быстрее бежит время. Вдруг стало совсем темно.
— Давай пойдем ко мне домой, — попросила Малла на нашем языке жестов.
Хорошо зная, что меня могло там ждать, я ясно дал ей понять, что не хочу этого.
— Казахи не признают смешанных браков, — просигналил я, стараясь, чтобы она меня поняла.
— Я хочу, чтобы ты вместе со мной пришел в наш дом и познакомился с моими родителями, — несколько раз показала она мне руками.
В ответ я несколько раз резко рубанул рукой в районе горла, показывая девушке, чего я боюсь.
— Мама и отец не сделают тебе ничего плохого, — ответила она. — Вчера я рассказала им о нашей встрече, и они хотели бы познакомиться с тобой.
Я снова задумался над ее предложением и решил, что, пожалуй, риск того, что мне отрежут голову, вряд ли был серьезной угрозой по сравнению с тем, что мне пришлось пережить в прошлом. Малла была очень рада, что я согласился с ней, и я чувствовал, что она не позволит отцу сделать мне ничего плохого, даже если он очень захочет.
Она вела меня к себе домой за руку, будто хотела продемонстрировать в своей семье очередную игрушку. Девушка крепко сжимала мою ладонь, наверное, на случай, если я передумаю и попробую бежать. Ее маленькая ладошка уютно устроилась в моей. Родители девушки встретили меня в странной восточной манере; скрестив руки на груди, они кланялись мне в пояс. Я неуклюже попытался ответить на поклон, но, поняв всю нелепость этого, застыл где-то на середине попытки. Про себя я решил отрепетировать жест на досуге, чтобы к следующему разу отработать это приветствие, а пока ограничиться рукопожатиями.
Внутри домика, где жила семья Маллы, все для меня было новым. Стол возвышался над полом не больше чем сантиметров на тридцать, стульев не было совсем. У открытого огня располагалась деревянная скамья, на которую мне было предложено присесть. Все остальные сели прямо на расстеленный на полу толстый ковер.
В отличие от остальных родственников Маллы ее отец говорил на русском языке, и, поскольку за годы неволи я научился бегло говорить по-русски, мы могли с ним свободно общаться. Он рассказал мне о том, где и как он жил последние пятьдесят лет. В прежние времена Казахстан был так редко населен, что домик или юрта могла располагаться на расстоянии полутора сотен километров до ближайших соседей. Каждая семья считала, что земля до самого горизонта, насколько видел глаз, всецело принадлежит только ей одной. Любой посторонний, попавший на эту территорию, считался нарушителем границы чужой территории со всеми вытекающими последствиями. Семья владела примерно пятьюстами — тысячью овец, дюжиной или больше лошадей, держала кур и иногда одну-две коровы. Все это было во времена, пока казахи не попали под власть русских с их законами. (Выше уже говорилось, что казахи «попали под власть русских с их законами» значительно раньше. — Ред.) Теперь же, как заключил старый казах, они были бы рады любому новому завоевателю, ведь ничто не может быть хуже, чем советская власть. (Возможно, этому и другим местным казахам досталось во время голода в начале 1930-х гг., организованного здесь «пламенным революционером», одним из убийц царской семьи в 1918 г. в Екатеринбурге, «верным ленинцем» по имени Шая Голощекин (в 1926—1933 гг. 1-й секретарь Казахского крайкома ВКП(б), в 1941 г. расстрелян). — Ред.)
Поговорив еще немного о казахских обычаях и традициях, я осторожно коснулся вопроса о судьбе своей головы. Неожиданно тон собеседника стал суровым. Он резко пролаял:
— Ты сказал, что иностранец, но говоришь на хорошем русском языке. Откуда ты?
— Я немец, — признался я, — попал в плен во время одного большого сражения на Украине.
Я немного рассказал ему о своих злоключениях, чтобы убедить старика в том, что не был советским шпионом. Именно тогда мне в голову пришла мысль о том, что если я выживу, то когда-нибудь напишу свою историю. Тот момент навсегда запечатлелся в моей памяти: маленькое, наполненное дымом помещение, старый казах с седой бородой, который важно кивает, слушая мой рассказ, сидящие на полу и молчаливо прислушивающиеся к разговору (из которого не могли понять ни одного слова) Малла, ее мать и четверо младших братьев и сестер.
Малла ни на секунду не отводила взгляда от моих глаз.
Глава 2
ПЕРВЫЕ КАМПАНИИ
Всегда и повсюду в мире в недобрые времена упадка, беспорядков и голода, вызванного плохим урожаем, отчаяние и жажда славных подвигов гнали мужчин на призывной пункт. Присяга, подпись или оттиск большого пальца — и со свободой было покончено.
Со мной такое произошло весной 1937 года. Все мы тогда были заражены нацизмом, который захватил народ всей Германии. Моя зарплата шофера в тот момент составляла семьдесят пять марок, и меня мало что удерживало на гражданке. Я легко обменял бы свою износившуюся спецодежду на более красивый военный мундир. В те времена самую красивую форму носили солдаты вновь создаваемых частей ПВО (или Flak, как их называли). Одна из таких частей была расквартирована в казармах Кохштедт в городе Дессау, где я тогда работал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
