Читаем без скачивания За каменной стеной - Ирина Велембовская

«Может, еще не захочет в совхозе-то работать, — не без тревоги думала Маня. — До службы все озорничал, с бригадирами ругался. Ну, теперь Егор Павлович ему воевать не даст! Стали бы вместе зимой на курсы ходить: вдвоем и ночью полем не страшно… Только бы пришел!»

Слышно было, как за плетеной стенкой сарая шуршала полынь; разбуженная легким ночным ветром, она сильно пахла и мешала уснуть.

Начался покос. Погода стояла — лучше не надо: знойно и с ветром. За день скошенное подсыхало и не ворошенное.

На вторую неделю июля приходился Петров день — престольный праздник в Лугове.

— Егор Павлович приехал. Индивидуально по дворам ходит, — сообщили тетке Агаше соседки. — Видно, боится, не загуляли бы мы.

— С вас станет! — отозвалась тетка Агаша. — В такую погоду сена не собрать — бить вас тогда мало.

— Слава богу, что не ты у нас директор. Тот ходит, уговаривает, а ты прямо бить!

На той же неделе в соседнем селе Воротове, где помещалась контора совхоза, давали аванс. Целый день у конторы и у магазина толкался народ. Набирали в ситцевые наволочки муку и бранили продавца за то, что нет дрожжей.

— Кому-то и на самогон хватает, а нам к празднику пышек поставить не на чем.

Маня поспела в Воротово уже к вечеру, но магазин еще торговал. Купила сахарного песку, муки; хотелось Мане и какую-нибудь обновку, но насчет этого у тетки Агаши было строго.

— Возьми поллитровочку ради Петра и Павла, — предложил продавец. — А то ведь завтра уж не будет.

— А нам хоть и век бы ее не было. — Маня сунула за щеку леденцовую конфету, вышла из магазина.

Воротово — село большое, людное. Прямо за въездом новая школа-семилетка, куда четыре года назад бегали Маня с Валюшкой. Дальше — больница, клуб, новых построек без счета. Изо всех деревень идут и едут сюда и в магазин, и в клуб, и в контору нового совхоза. Улицы здесь широкие и после дождя пыльные, разъезженные машинами, тракторами. У всех домов огороженные кольями молоденькие рябинки, черемухи, клены.

Уже темнело, когда Маня пошла из Воротова, не дождавшись попутной машины. Через плечо у нее висели два мешка, на полпуда каждый. Миновав брод, стала подниматься сторонкой по мягкой, оползающей тропке. Услышав за собой плеск воды и шаги, оглянулась.

Брод переходил, разувшись и закатав брюки, воротовский житель Алексей Терехов и переносил новый сверкающий синим лаком велосипед. На Алексее была светлая кепка, шелковая рубаха с замком-«молнией».

Маня не раз, приходя в Воротово, видела каменный тереховский дом, у которого в отличие от других не посажено было ни лозинки, и весь лужок около дома был дочерна выбит курами и гусями. Знала Маня также, что этой зимой Алексей овдовел, схоронил жену и остался с годовалым ребенком.

Пока Алексей обувался, Маня уже порядочно отошла, но он догнал ее.

— Здравствуйте, — сказал он вежливо и даже приподнял кепку. — Желаете, на велосипеде подвезу? Садитесь на раму.

Маня отказалась, хмуря тонкие черные брови. Пошла быстрее, словно думала, что Алексей за ней не поспеет. Но тот шел рядом.

Парень он был рослый, видный. Но волосы и брови до того бесцветные, что Алексея в Воротове иначе и не называли, как Седым.

— За авансом ходили? — осведомился Алексей. — И помногу отвалили вам?

— Кому как, — неохотно ответила Маня. — На круг сотни по две…

Алексей усмехнулся:

— Я за неделю больше получаю.

— Мало ли что… У вас специальность. А где вы теперь работаете?

— В Белове на спиртовом заводе.

Маня вспомнила, что, когда бывала в районном центре, в Белове, видела портрет Алексея на Доске почета в городском парке. Снят он был в этой же светлой кепке, при галстуке, улыбающийся и торжественный. Вспомнила Маня и то, как лет шесть назад, когда еще они с Валюшкой учились в школе, посылали учеников вязать снопы за самосброской. На самосброске сидел Алексей, почерневший от солнца, пыльный, худой и неразговорчивый.

— К вам в Лугово иду. Не купит ли кто у меня «КВН». Мне в Туле обещали «Рекорд» достать.

«Любишь ты похвалиться», — подумала Маня.

— А у вас лично телевизор имеется?

— Нету… Приемник только.

— Вот приобрету «Рекорд», будете у нас в Воротове, заходите передачи смотреть.

Миновали луга. Маня смотрела в сторону, на голубые звездочки васильков в набирающих колос хлебах. Были бы порожние руки — сейчас бы нарвала цветов на комод поставить. Но мешки уже порядочно надавили ей плечи. Маня шла скособочившись, придерживая мешки обеими руками.

— Давай хоть груз-то твой подвезу, — почему-то переходя на «ты», снова предложил Алексей. — А то тебя под ним повело. Останешься еще кривобокая, никто и замуж не возьмет.

Маня сердито фыркнула, с трудом переложила мешки с правого плеча на левое.

— А ваше какое дело? — спросила она почти грубо. — Садись да поезжай себе…

Алексей пристально посмотрел на Маню своими большими светлыми, как вода, глазами, усмехнулся и, сев на велосипед, поехал вперед.

На другой день, в ту же пору, соседка сообщила тетке Агаше:

— У Лизаветы-продавщицы опять гости. Второй раз с чашкой на погреб бегала.

— Кто же это у нее? — поинтересовалась тетка Агаша.

— Лешка Седой из Воротова. Ящик какой-то приволок.

— Это он телевизор продает, — пояснила матери Маня.

— Скажи! — удивилась тетка Агаша. — Будет, значит, и у нас в Лугове телевизор. Лизавета — баба простая. Все когда позовет поглядеть.

Почти темно было, Лизавета-продавщица окликнула Маню со своего крыльца. Маня неохотно зашла к ней в сенцы. Там стоял уже знакомый синий велосипед. В комнате за столом сидел Алексей.

— Садись, Манявочка, — пригласила Лизавета. — Вот хочу тебя с товарищем одним познакомить.

Маня растерялась и ничего не ответила. Сидела молча, дожидаясь, пока скажут, зачем звали. Но Алексей не спешил. Время от времени поглядывая на Маню, объяснял Лизавете, как настраивать телевизор.

Маня, так и не дождавшись дела, поднялась. Алексей хотел было пойти за ней, потом сделал знак Лизавете. Та вышла вслед за Маней на крыльцо.

— Ты чего меня звала-то? — нетерпеливо спросила Маня.

— Не догадываешься? Алексей познакомиться хочет. — И, заметив, как досадливо дернула плечом Маня, Лизавета зашептала: — Да ты погоди! Он ведь серьезно. Ты ему понравилась очень: девчонка, говорит, тихая, небалованная. А знаешь, сколько у него после Антонины добра осталось! Баба-то была оборотистая, хозяйственная. Обстановка у них хорошая, посуда. Вон телевизор новый покупать хочет.

— Может, еще чего есть? — с усмешкой спросила Маня.

— Говорю тебе, всего полно! — не поняв, горячо продолжала Лизавета. — Дошка осталась, два пальто, а платьев я даже не представляю сколько! Правда, Тонька была рослая. Ну, из большого маленькое всегда можно сделать.

— Нет уж! Скажи ему: пусть другую, рослую ищет.

И Маня сошла с крыльца. Лизавета вдогонку ей крикнула:

— Гляди, девка! Ты не пойдешь, другие найдутся. Ты, может, из-за ребенка?

— А ну тебя! — не оборачиваясь, бросила Маня.

Дома матери она ничего не сказала: еще схватится, побежит ругаться. Такую покажет Лизавете дошку, что всю деревню на ноги поднимет. И чудная же в самом деле эта Лизавета: ведь все Лугово знает, что Маня ждет Володьку, так нечего глупости предлагать…

Раннее безросное утро. В Лугове над каждой крышей дымок: хозяйки, поднявшись до света, пекут праздничные пироги. Не переставая, скрипит колодезь: достают ледяную голубоватую воду, разливают по эмалированным ведрам; они у всех одинаковые, под зеленый мрамор, в один день купленные в воротовском сельмаге.

Шести не было, приехал Миша-шофер на своей трехтонке, остановился у колодца залить машину.

— Миш, ты с сеном в Воротово поедешь, захвати оттуда Егора Павловича. Пусть он наших пышечек луговских попробует.

— Только ему и дела — ваши пышечки! С механизаторами воюет: двое граблей запороли и копнитель.

— И чего они там в Воротове срамотятся? У них и покосы-то гладкие, как плешь. Не то что наши яруги.

В шесть часов, с граблями на плечах, принаряженные, собрались у Агашиного двора. Миша-шофер подал трехтонку.

— Гляди-ка, лавочек вам понаделали! — заметила тетка Агаша. — Небось теперь не растрясетесь.

— А тебе что, тетя Агаша, завидно, что ль? — улыбаясь, спросил Миша. — Садись и ты, прокатим.

Тетка Агаша сурово посмотрела на него. Пошла было в дом, но остановилась на порожке.

— То-то и есть, милок, что завидно. Была бы при возможности, поработала бы не хуже людей.

Луга раскинулись остриженные, сухие. Змейками ползли по ним пожелтевшие рядки. Ближе к берегу рядки эти густели, зеленела в них не поблекшая еще осока.

— Пока технику поджидать станем, сено-то зазвенит. Давайте уж, бабы, в грабли его…