Как я думаю?.. Что мог я ему на это ответить? А может быть, действительно все быстро закончится? С этой мыслью я и заснул.
Утро было чудесное, синело море. Где-то послышался гул самолетов, и вдруг по ним началась стрельба из зенитных орудий.
— Что это за самолеты? Почему в них стреляют? Неужели немецкие? Здесь, в Сочи!
Это так и осталось загадкой. Одни утверждали, что самолеты были немецкие, другие — что наши зенитчики, растерявшись, открыли огонь по своим.
На следующий день утром директор санатория сообщил, что мы можем ехать и он устроит нас даже в мягком вагоне. Приехав на вокзал, мы обнаружили, что к вагону трудно добраться — весь перрон был заполнен людьми. С большими усилиями мы протиснулись в забитый чемоданами узкий коридор вагона, и вдруг в конце его я увидел знакомого полковника госбезопасности. Он знаками показал, что в его купе есть свободное место.
Жена с детьми устроилась на верхней полке, я сел на поставленный в коридоре чемодан.
Мы возвращались в Москву, не имея никакого представления о том, что ждет нас там…
Тревожные дни
На всем пути от Сочи до Москвы все станции были буквально запружены народом, газет я не мог достать, единственный источник информации — пересказы из третьих уст с многочисленными дополнениями и комментариями рассказчиков. Поэтому составить себе правильнее представление о том, что происходит, было очень трудно.
Помню, что тогда неотступно преследовала мысль: ведь мы строили мощные оборонительные рубежи — сколько туда было направлено одних только броневых амбразур! Мы, кажется, использовали все средства, все возможности для того, чтобы не допустить противника на советскую землю. Из памяти не уходила прочно укоренившаяся в сознании фраза: «Будем бить врага на его территории».
Но где же теперь находится враг? Где происходят бои? На нашей территории или в пограничной полосе?
…В Москву мы вернулись 29 июня. Город изменился, хотя шел всего восьмой день войны. Движение на улицах сильно сократилось. Открыл дверь квартиры, на полу письма, газеты. Почта работала, и газеты регулярно доставлялись. Бросились в глаза заголовки, газетные «шапки»: «Бить врага до конца и без пощады!», «Все — для Родины! Все — для победы!», «Неразрывна связь фронта и тыла».
Ночью почитаю, подумал я, складывая стопкой корреспонденцию и газеты. Сейчас надо спешить в комитет и получить максимум уже вполне достоверной информации.
В комитете какая-то настороженная тишина. Выяснилось, что часть работников уже ушла в народное ополчение. Кое-кто даже из не подлежащих призыву в армию, забронированных за комитетом, не пожелал воспользоваться своей «броней».
Шофер Мельников, обслуживавший прикрепленную ко мне машину, уже на второй день войны, 23 июня, пошел в военкомат, сдал «броню» и уехал на фронт. «Детей у меня нет. Мы вдвоем с женой. Чего я буду сидеть в тылу? Ты уже старик, — сказал он своему сменщику, — ты можешь и здесь находиться, а мне нельзя».
Председателя комитета Зернова не оказалось на месте: его направили в Эстонию эвакуировать оборудование заводов…
— Ждем указаний, — сказал мне заместитель председателя комитета профессор Касаткин. — По всей видимости, некоторые учреждения из Москвы эвакуируют. Я уезжаю в Алексин — готовить завод к эвакуации.
— Неужели Алексину грозит что-нибудь? — немало удивился я: ведь этот город не так далеко от Москвы, в Тульской области.
— Алексин могут бомбить, поэтому нужно вывести завод из зоны, доступной для вражеской авиации. Я не думаю, чтобы линия фронта быстро передвинулась к этим местам, но бомбардировки возможны, — сказал он.
С этого разговора вплоть до марта 1943 года я больше Касаткина не видел. Его назначили заместителем наркома химической промышленности, и на его плечи легли тяжелые обязанности по эвакуации химических заводов и введению их в действие на новых местах. Но во время того последнего разговора я узнал от него, что председатель комитета был у высокого руководства и там сказали ему, что комитет надо непременно сохранить, не давать растаскивать людей, чтобы по окончании войны он бы мог вовсю начать свою деятельность. Нам потребуется быстро восстанавливать хозяйство, и стандарты будут нужны; Эта была тоже очень важная для меня информация, внушавшая оптимизм, веру в то, что победа так или иначе будет за нами.
Возвращался домой поздно. Мне выдали пропуск для хождения по улицам города после восьми часов, когда движение прекращалось и можно было передвигаться только по специальным пропускам. Шел по затемненному городу, только на перекрестках мелькали синие огоньки военных патрулей, да шурша проезжали редкие машины с затемненными фарами. Окна домов темные — завешаны шторами, стекла перекрещены приклеенными полосками бумаги. Было мнение, что в случае бомбардировки кусками битого стекла может поранить, а полоски бумаги будто бы предохранят от осколков, не дадут им разлететься.
Дома жена сказала, что приходила учительница из школы, где училась дочь: принято решение о вывозе из Москвы всех школьников вместе с учителями. Их школу отправляют в Рязанскую область — в село Ягодное.
— Москву могут бомбить, и лучше детей из города убрать. Вывезти предполагают месяца на два — на три. К началу занятий в школе, — уверенно сказала учительница, — дети вернутся.
Когда я слушал этот рассказ жены, опять шевельнулась мысль: а может быть, война все-таки не будет длительной?
…Несмотря на поздний час, сел за газеты. Надо самому понять, что же происходит?
Вспомнил, что мне уже довелось однажды быть в похожей ситуации. В 1927 году я участвовал в экспедиции в горы Алтая. Две недели мы передвигались верхом на лошадях по таежным тропам. И все это время не читали газет, не знали, что происходит в мире. Когда же наконец добрались до Семипалатинска и достали газеты, то сразу ничего не могли понять. Было ясно одно — произошло какое-то очень важное событие в Маньчжурии. Но какое? Чтобы понять, листали газеты в обратном порядке, пробуя разобраться, что и с чего началось. Но тогда был всего лишь военный конфликт, закончившийся в течение одной недели. Как раз за то самое время, пока мы находились в безлюдных местах Алтая.
Рождается слабая надежда: может быть, и теперь все ограничится пограничными стычками? Вот и в газете «Труд» за 27 июня рассказ немецкого солдата Альфреда Лискофа, бывшего рабочего мебельной фабрики, вроде бы подкрепляющий эту надежду. Лискоф перешел на нашу сторону. «Желание бежать из ненавистного мира гитлеровских ужасов зрело во мне уже давно. Но надо было ждать удобного случая. И вот эта удобная минута настала», — говорил этот солдат. Когда был отдан приказ о наступлении, он переправился ночью через пограничную реку и добровольно сдался в плен. «Меня здесь встретили дружественно. Мне дали одежду, обувь, накормили меня, — продолжал Лискоф. — Как все это не похоже на то, чем запугивали нас, немецких солдат!»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
