Отец подмигнул сыну — действуй, мол, — и ушёл.
Матери вдруг стало жалко Ромку.
— Ты бы, сынок, пошёл к голубям, что ли…
Ромка посмотрел на мать — не ослышался ли он?
Она всегда ругала его за голубей — и занятие пустое, и крыша-то ветхая, вот-вот обвалится, — а сегодня сама посылает.
Он мигом вскарабкался на крышу, согнал лентяев, притулившихся на коньке. Внезапно, словно вспыхнув на солнце, появился любимец турман. Развернув веером хвост и прижав к телу лапки, голубь кувыркался через голову. Над самой крышей он вдруг расправил крылья и уже хотел было опуститься, но Ромка схватил шест с тряпкой на конце, покрутил над головой, и турман исчез в голубой выси.
Пронзительный свист заставил Ромку оглянуться. Василь в ярко-голубой рубашке, в полосатых плисовых штанах, заправленных в сапоги, стоял у изгороди. Ромка скатился с крыши и побежал в дом.
— Мам, дай новую рубашку, пойду на улицу. Сегодня все гуляют.
— Надевай, — нехотя ответила мать и вынула из сундучка сатиновую, шуршащую, приятно пахнущую новизной рубашку, — Не вздумай только на Невский идти. Угодишь ещё в кутузку.
Ромка переоделся, подвязал рубашку пояском. Кинулся под кровать и вытащил сапоги, по пути сорвал картуз с гвоздя.
— Ромка-а-а! — крикнула мать, распахнув окно. — Ромка-а, вернись!
А он уже исчез, только пыль волновалась над дорогой. Раз взял сапоги, значит, пойдёт на Невский.
Но Ромка и Василь держали путь совсем в другую сторону. Шли они в Волков лес. По дороге завернули к Василю. Выкопали из опилок в сарае пачку красных флажков и банты, разделили их, и каждый засунул свою долю за пазуху.
Около булочной, где работал отец Василя, толпились пекари. По всему переулку вкусно пахло ситными и кислым ржаным хлебом. В день Первого мая пекари постановили не работать, а чтобы народ не остался в праздник без хлеба, выпекли его ночью.
Отец Василя сунул ребятам по баранке и сказал:
— В лесу встретимся.
Приятели свернули на Лиговку. На заборах и стенах всюду белели прокламации, и перед каждой стояли люди.
Ромка и Василь подошли к дому жандармского начальника. Здесь они вчера гоже наклеили листовку. Жандарм, конечно, бастовать не будет, но пусть знает, что рабочий люд не особенно то его боится.
На дверях жандармского дома листовки не было.
— Наверно, когтями скребли, потом святой водой кропили, — прошептал Ромка, — Я на эту листовку клейстеру истратил — ужас! Прямо в дверь вросла.
Навстречу ребятам ехала почти пустая конка. Рядом с кучером сидел жандарм, опираясь на саблю. Сегодня кучеров городской конки выводили на работу под оружием. Рабочие предпочитали идти пешком.
Ромка и Василь миновали Волково кладбище, перешли через мост. От речки Волковки мимо еврейского и татарского кладбищ бежали полем до леса.
На опушке собрались ястребки.
— Кажется, все, — оглядев своих помощников, сказал Ефим Петрович.
Он одёрнул пиджак, приосанился, приколол к отвороту красный бант и торжественно сказал:
— Поздравляю вас, товарищи, с рабочим праздником Первое мая!
— Вас тоже с праздничком! — хором ответили ребята.
Ромка и Василь вытащили из-за пазухи флажки и банты.
Флажки отдали Ефиму Петровичу, а банты раздали ребятам. Теперь все они стали участниками маёвки.
Ромке и Василю дядя Ефим велел засесть у дороги в канавке, заросшей кустарником. Это был очень ответственный пост — передний край. Отсюда была видна дорога до самого моста. По дороге шли люди парами, в одиночку, но шли густо. На — опушке их встречали дружинники, спрашивали, кто такие, и пропускали в лес.
Начался митинг. Из лесу доносились рукоплескания, дружный смех, пение «Марсельезы».
Ромка первый увидел, как за мостом по дороге заклубилась пыль. Вскоре уже можно было различить всадника. На конях на маёвку не ездят. Значит, чужак.
Ромка толкнул Василя в бок — смотри, мол, в оба — и пополз по канавке к «штабу», прижавшись к земле, позабыв о своей новой рубашке.
Василь продолжал следить за всадником. Вот он приблизился, и мальчик чуть не ахнул: это был тот самый жандармский начальник, которому они вчера на дверь наклеили прокламацию.
Из лесу донёсся дружный смех. Жандарм круто осадил коня и, перебросив поводья в левую руку, правой принялся крутить ус.
В лесу загремело «ура». Всадник перехватил поводья правой рукой, напружился, готовясь пустить коня рысью, и в тот же миг перед ним выросли дружинники. Сильные руки стащили жандарма с коня, отобрали оружие.
— Завяжите ему глаза, чтобы он наши личности не заприметил! — приказал Ефим Петрович.
Жандарм от ярости лишился было языка, потом лицо его налилось злой кровью, и он стал оглушительно ругаться.
— Просим извиненьица за беспокойство, ваше благородие, — сказал Ефим Петрович. — Придётся вам сегодня тоже бастовать. День такой.
Дружинники скрутили ему руки и повели в кустарник.
Ромка вернулся на передний край.
…Маёвка продолжалась. Играла гармошка, и под неё лихо отплясывали русскую. В другом конце под гитару пели песни.
А потом снова выступали ораторы с речами о революции, о свободе, о счастье для всех людей.
Кусты орешника были расцвечены флажками. Посреди поляны у знамени стоял Ромкин отец.
Молодой парень, сидевший на пеньке, растянул гармонь, прижался к ней щекой, и все запели:
Пасмурных буден кинем заботы,Звук позабудем наших цепей,Каторгу жизни, тяжесть работы,Праздник майский встретим дружней[1]
Не успели допеть песню, как на поляну примчались Ромка и Василь.
— Казаки! Казаки на конях!
— Рассыпаться по лесу! — приказал дядя Ефим.
Замолкла гармонь. Оборвалась песня. Дружинники унесли знамя. Рабочие побежали в глубь леса.
Ломая кусты и сучья, казаки пробирались на поляну.
Ромка бежал и чувствовал позади себя тяжёлое дыхание. Вот грубая рука схватила его за плечо. Ромка сорвал с себя красный бант и сунул за пазуху.
— А ну-ка, щенок, давай сюда!
Казак отпустил плечо, но резкая боль обожгла Ромкино лицо. Он упал.
— Ах ты гад! — закричал кто-то нерабочих. — Нагайкой бить!
Рабочий помог Ромке встать, другие оттеснили казака, и все вместе побежали в лес.
Казаки рыскали по лесу. В густом кустарнике они увидели странную фигуру: у человека в жандармской форме были завязаны глаза, руки скручены за спиной, сабля и револьвер болтались на шее. Странная фигура не решалась двинуться с места, видимо боясь наткнуться на дерево. На неё нельзя было смотреть без смеха.
Это был пленный жандарм, отпущенный рабочими на свободу.
…Ромка с отцом вернулись домой к вечеру. Мать сидела на крыльце и, пригорюнившись, ждала их. Увидев сына, всплеснула руками. Наискось через Ромкино лицо шёл багровый рубец, правый глаз совсем закрылся.
— Ничего, мать, ничего, не плачь, — успокаивал жену Иван Филиппович. — Парень получил боевое крещение. Понимать надо! Не дал надругаться над рабочим знаменем! Покажи-ка, сынок!
Ромка положил на стол и аккуратно расправил красный бант из кусочка серпянки.
«Рот фронт»
1
Ночью Женька проснулся от боли в животе. Пошарил ногой, нахцунал мягкую, тёплую шерсть, ухватил за шкирку Керзона и сунул себе под бок. Керзон привык к обязанности обогревать Женькин живот; он перебрал лапками, покорно улёгся и замурлыкал.
Боль затихала. Женька блаженно дремал и готов был опять нырнуть в сон, как вдруг услышал такое, от чего спать сразу расхотелось.
— Правильно! Медлить нельзя, иначе революция погибнет!
Это сказала Зинка.
Женька открыл глаза. На окне двумя неровными коптящими рогами догорала лампа. Над столом склонились две головы: Зинкина и Бориса.
— Тс-с-с! — приложил палец к губам Борис.
Оба взглянули в угол, где на сундуке, рядом с кроватью матери, спал Женька. Све’т керосиновой лампы не достигал тёмного угла, и Зина с Борисом опять зашептались.
— В Гамбурге рабочие сражаются с полицией… — доносился голос Бориса. — В Берлине баррикадные бои… В Тюрингии и Саксонии власть Советов… Наши сердца с германским пролетариатом… поможем германской революции.
— Закончить надо приветствием Эрнсту Тельману, — добавила Зина.
— Это само собой!
Женька спихнул Керзона на пол — живот больше не болел, и он понял, что ему медлить тоже нельзя.
— Будет на вас угомон, полуночники? — спросила сонным голосом мать.
— Я пойду, — спохватился Борис. — Сбор в райкоме, поезд подадут к депо.
— А если она не пустит? — Зинка кивнула головой на мать.
«Вот шляпа, — подумал Женька, — такое дело, а она — «мама не пустит».
Ответа он не расслышал.
