Ждать…
— Госпожа моя, ты простудишься, — раздался сзади тихий, встревоженный голос. — Или, не дайте боги, тебя увидят!
— Кто? — не оборачиваясь, ответила узница, не сдержав горечи в голосе. — В такой ранний час, да ещё на вершине башни!
— Госпожа, ну хотя бы набрось что-нибудь на плечи… — сзади бесшумно подошла рабыня, протягивая накидку из козьей шерсти.
Девушка лишь покачала головой.
— Спасибо… Меня греют волосы.
Волосы…
Волосы были её давним проклятьем: роскошные и лёгкие, они великолепным плащом окутывали свою владелицу, низвергаясь до самого пола. Иная гордилась бы таким богатством…
Они были рыжими.
Золотисто-рыжими, как песок Ливийской пустыни.
Как волосы злобного бога Сетха.
«Наша дорогая сестра наверняка ведьма», — эта язвительная шуточка из уст брата давно стала привычной.
А его возлюбленная жена помогла ему поверить в эту шутку до конца.
Его жена…
Она же родная сестра.
Их сестра.
Девушка тяжело вздохнула. И словно наяву услышала негромкий, насмешливый голос царицы:
«У нашей дорогой сестры и характер, как у ведьмы»…
Прекрасная Неферт, чистокровная египтянка!
Неужели грязной полукровке, внебрачной дочери фараона и одной из наложниц, будут оказывать такие же почести, как и ей, дочери царицы, супруге властителя Верхнего и Нижнего Египта?..
О, Нефертити скорее умрёт, чем допустит такое…
А может, дело не в этом?..
Чёрные глаза — огромные, истинно египетские, не уступающие в красоте очам самой Неферт… И сияющие, как расплавленный в тигле металл, пряди!
И белая кожа.
С царевны многие чужеземные послы не сводили зачарованного взгляда.
Девушка закрыла глаза.
О боги, ну пусть бы выдала её замуж в другую страну, если так невыносимо видеть возле себя конкурентку! Но ведь нет…
Или дело не в женской зависти?..
Почему сестра так невзлюбила её, ну почему?..
А брату всегда было безразлично… Брата волновали… иные проблемы.
Улицы внизу заметно оживились. Вон и нищие выползли к городским воротам. Они всегда просыпаются первыми, вылезая из своих трущоб у самой стены, чтобы не прозевать никого из богатых прохожих. Значит, скоро откроются мелкие лавочки, и хозяйки будут выметать сор из домов, перекрикиваясь друг с другом через улицу. Вон и девушки с кувшинами на плече уже спешат за водой, к деревянным сходням у канала — там можно поболтать вдали от строгих маменек. За девчонками устремляются юноши — чтобы появиться в самый неожиданный момент, столкнуть на потеху кого-нибудь в воду или полюбезничать с милой. Там же, у сходен к воде, ребятня. Мальчишки купаются, а девочки снисходительно смотрят на них, как бы говоря: «Вот уж шалопаи, заняться им нечем». Но не будь их тут, сами наверняка залезли бы в воду.
В переулочках, наверное, уж разносится стук молотков: мужчины взялись за работу. Хозяйки после утренней приборки начинают готовить завтрак, а кумушки, как везде и всегда, во все времена и у всех народов, теперь стоят на крылечке и перемывают соседушкам кости. Когда успевают узнать новости, никто не знает, да и не узнает никогда.
Впрочем, другого времени, кроме этого раннего часа, у кумушек и нет. Днём страшная жара загонит всех в дом, к делам, а вечером надо успеть закончить всё, чему помешала жара. Ночью уж не до разговоров: усталость с ног валит. Вот и ловят кумушки этот единственный момент — восход солнца.
Рабыни ей рассказывали, как это выглядит. Например, одна кумушка другой:
— А ты знаешь?.. — и шёпот на ухо.
— Ах, негодница! — испуганный вскрик.
— Клянусь Исидой и Осирисом! — выпученные глаза.
— О боги!
— Да-да… — снова невнятный шёпот, и вместе:
— У-ух!.. О-о…
Фивы перемалывают свежие новости.
В центре города сейчас наверняка закипает водоворот: многошумный, дерзкий, неистовый фиванский базар с его вседневной сутолокой. Царица Тэйя, заменившая ей мать, часто говорила, что фиванский базар — волшебное место. Там начинаются легенды… Там у каждого свои заботы, свои горести и радости.
И, за кем ни пойдёшь, попадёшь в историю…
Девушка усмехнулась.
Что верно, то верно…
Правда, чтобы история была поинтересней, надо выбирать, за кем идти.
Там всегда кто-то торгуется, кто-то ссорится, кто-то вышел просто на людей посмотреть и себя показать. В лавках заливаются зазывалы, в торговых рядах кричат водоносы, деловито снуют покупатели, среди которых сейчас ходят если и не знатные, то — слуги знати. Той знати, что разъезжает в раззолоченных носилках или колесницах с запряжёнными в них сирийскими жеребцами. Той знати, что носит золото и шёлк, у которой тысячи рабов и которая не выходит из дворца фараона. Той знати, что имеет всё, и для которой нет ничего невозможного в Египте. Слуги этой знати бегают сейчас по рынку деловитые, важные, покупая всё лучшее и стараясь угодить господину или госпоже, когда те изволят проснуться.
А сами господа ещё почивают в своих дворцах, отделанных белым или голубым мрамором, утопающих в зелени тенистых пышных садов с прохладными фонтанами. Сами господа ещё спят, и дворцы единственные во всех Фивах хранят мирную спокойную тишину. Но когда проснутся и они, тогда Ниут окончательно пробудится.
…Над стенами разливается лучистое сияние — это солнечный свет бьёт в позолоченные камни. Сейчас столица, если смотреть на неё сверху, с холмов, окружающих город, похожа на драгоценность, потерянную великаном.
Или, может, одним из богов…
И как воды Нила отражают этот блеск!
Заточённая царевна печально вздохнула.
Доведётся ли ей когда-нибудь вновь увидеть это?.. Полюбоваться со стороны сверканием города фараонов?
Золотые египетские Фивы… Фивы стовратные…
Ровно сто ворот в неприступной стене, ровно сто. И ни одни не откроются перед сестрой фараона…
Пленницей царицы!
Фиванская загадка… Должна же быть в Фивах своя загадка, как во всех уважающих себя городах! И в неё долгое время азартно старались проникнуть все сплетницы и кумушки Уасет — те, что из простонародья. Но тщетно…
Девушка горько усмехнулась. Что, интересно, думают люди? Надо же — недалеко от стены,
