Вот после этого, генерал, после всего того, что я узнала, — мне действительно стало страшно.
Страшно не за себя даже, хотя и мне не чужд инстинкт самосохранения. Страшно стало за своего ребенка, за будущее моей девочки. Страшно стало за своих близких, друзей, коллег. За — простите невольную патетику — проклятую всеми богами мою многострадальную страну.
Вот потому, что мне страшно, генерал, я и пишу эту книгу.
2. Необходимые оговорки
Читатель, который ждет от меня истории Комитета госбезопасности СССР или даже истории КГБ периода перестройки, будет разочарован. Подобное мне не под силу. Более того — это сейчас никому не под силу. Как заметил один из западных исследователей КГБ, истинную историю ведомства можно будет написать только после того, как откроются его архивы. Комитет это делать не торопится. И вряд ли пойдет на такой убийственный для него шаг по собственному почину.
Но, конечно, кое-что уже вышло на поверхность. То там, то здесь, то в этой газете, то в том журнале опубликовано немало фактов, а иногда и документов, которые как минимум дают возможность для анализа. Не говоря уже о том, что за последние 20 лет на Западе вышло несколько очень интересных исследований о КГБ. Это и книги Джона Бэррона «КГБ», и работа Эми Найт «КГБ: полиция и политика в Советском Союзе», и, конечно, книга Кристофера Эндрю и Олега Гордиевского «КГБ: взгляд изнутри».
Любознательному читателю эти и многие другие книги дают немало информации, особенно в части деятельности КГБ за пределами Советского Союза. Очень помогли эти книги и мне, за что я искренне благодарна авторам и издательствам, их выпустившим.
То, что вы прочитаете в моей книге — менее всего похоже на научное исследование. Эта книга не для советологов и не для специалистов по КГБ. Эта книга для обычных нормальных людей, которым не совсем безразлично, что происходит в стране, занимающей 1/6 часть планеты. Строго говоря, в этой книге я пытаюсь объяснить таким же людям, как и я, то, в чем сама пытаюсь разобраться. Я имею в виду мою бедную страну.
И еще. Все-таки статья генерала не дает мне успокоиться. Я хочу, чтобы читатель понял, а поняв, простил бы мне некоторую, скажем так, заостренность и эмоциональность стиля.
Для меня КГБ — это не просто очень интересный объект исследования, каковым он бесспорно является, и потому ему посвящено столько весьма неординарных книг.
Для меня КГБ (как и для многих моих сограждан) — это часть моей жизни. К сожалению, неотъемлемая ее часть: уезжать из страны я не собираюсь, если, конечно, меня не принудят к тому особые обстоятельства.
Для меня КГБ — это и телефоны, которые периодически прослушиваются. И отеческие предостережения: «Ты заходишь слишком далеко», передаваемые устно по разным каналам от неких высокосидящих лиц. И угрозы, как правило, анонимные, доходящие ко мне в письмах.
Для меня КГБ — это и страх моего деда, отца матери, выстрелившего себе в висок на одиннадцатом году советской власти. И пуля, доставшаяся другому моему деду, дяде отца, расстрелянному в кровавом тридцать седьмом.
Для меня КГБ — это и страх моего отца, человека бесстрашного, еврея-разведчика, работавшего в сорок первом на оккупированной фашистами советской территории. Его страх, когда однажды, в брежневские времена, он застал меня за чтением «В круге первом» Солженицына, вышедшем в «тамиздате». Отец попросил меня: «Не приноси больше этого домой». В те годы за интерес к подобной литературе легко можно было получить лагерный срок.
«Генетический страх» — написал в своей статье генерал КГБ. Генетический — каюсь.
Потому для меня КГБ — это и десятки моих друзей, навсегда покинувших страну и продолжающих покидать ее сейчас — «за детей страшно».
И, конечно, КГБ — это история Рики и Льва Разгонов — людей бесконечно дорогих и близких мне.
Вот теперь я должна объяснить свое посвящение.
3. Немного о любви
Рика и Лев познакомились в Вожаеле на каком-то производственном совещании по лесозаготовкам. Шел к концу сорок третий год, и Рика, или Ревекка Ефремовна Берг, как значилось в ее деле, работала старшей нормировщицей в конторе Управления на Комендантском лагпункте. Лев — Лев Эммануилович Разгон, тоже трудился старшим нормировщиком, но в тридцати километрах от Вожаеля на Первом лагпункте. Все вместе это называлось Усть-Вымлаг (почтовый ящик — п/я 243/11) и было оторвано от ближайшей цивилизации как минимум на сотню километров — столько было до Сыктывкара, столицы Коми республики.
К этому времени оба они, и Рика и Лев, были уже «вольняшками», то есть лагерные сроки их кончились. Рика освободилась чуть раньше — в ноябре 1942 года. Рика была 58/10–11 КРД (то есть села по статье 58/10–11 за контрреволюционную деятельность), Лев — 58/10, часть 1 — контрреволюционная агитация в мирное время. «Пятерка» Льва иссякла в апреле сорок третьего, но ему «припаяли» второй срок еще в лагере, потом — это было чудо! — приговор отменили, и он вышел на волю уже на исходе сухого, жаркого северного лета.
Воля, которую они получили, — это была воля в советском понимании этого слова. Они уже не сидели в лагере, их не водили утром на поверку, а потом под конвоем на работу. На работу, причем на ту же самую, что и в зоне, — таково было условие этой «воли», — они ходили сами. Но паспортов у них по-прежнему не было, не было и права выезжать куда-либо за пределы не то что лагеря — лагерного пункта. В общем, зеки — не зеки, свободные — несвободные, что-то вроде бессрочно-ссыльных. Называлась эта «воля» — «закрепленные за лагерем до особого распоряжения».
Но все равно это было счастьем! Рике необыкновенно повезло: управление ей выделило собственную комнатку — даже не комнатку — квартирку в пятиквартирном барачном доме на берегу реки Висляны. Еще у нее была подушка, был чехол от матраса и почти настоящая двойка — юбка и кофта, лагерными умельцами сделанные из того лыжного костюма, в котором ее забрали в ноябре тридцать седьмого года из московской квартиры в Кривоарбатском переулке.
Вот сюда, в эту сырую, холодную квартирку, каждую субботу, отдавив пешим ходом 30 километров из своего Первого лагпункта, приходил к ней ее Левушка. И был пир — по карточкам выдавали 0,5 литра постного масла и кислой капусты (голодали тогда почти одинаково и на воле и в лагере), и было счастье, и была свобода: не та свобода, что разрешила им советская власть, но та, что, молодые, брали они из искалеченной своей жизни сами.
…О своей судьбе — семнадцать лет лагерей и ссылок — Лев Разгон рассказал в своей книге «Непридуманное»{3}. Потому я хочу чуть подробнее рассказать о Рикиной жизни.
Она родилась в год первой русской революции (1905) в семье питерского рабочего-слесаря, профессионального революционера Ефрема Берга.
Как и положено профессиональному революционеру, жизнь Берга была соткана из ссылок и тюрем, и потому, когда пришел февраль семнадцатого года и пала монархия, Ида Савельевна, мать Рики, была счастлива: она устала от конспирации, от догляда приставов, от передач и тюремных свиданий.
Но на несчастье мамы, и Рики, и пятилетней сестренки Анечки Берг не был большевиком. Напротив — был в оппозиции к ним, состоял в членах партии (причем — в верхушке ее) правых эсеров.
Бывшие соратники по борьбе с царизмом посадили его в июне 1918 года. Для мамы это был удар, от которого она так уже и не оправилась.
Вот с этого времени, с предварительной тюрьмы на Гороховой, 2, куда они с мамой приносили передачи, и началось Рикино знакомство с советскими тюрьмами, лагерями и ссылками — сначала опосредованное, через отца, потом — личное. И продолжалось вплоть до пятьдесят третьего года. В восемнадцатом Рике было 15, в пятьдесят третьем — 48 лет.
Ну, а за тюрьмой на Гороховой, 2, в Петрограде, последовали Бутырки — сюда Рика каждое воскресенье приходила к отцу на свидание (вещь невероятная для заключенных 1937 года). Потом, когда Рику арестовали и, пропустив через Внутреннюю тюрьму на Лубянке, привезли в Бутырки, она почувствовала себя здесь как дома — «в Бутырках я знала все».
(Из разговора Рики со Львом:
Рика: «Любочка, когда тебя привезли во Внутреннюю тюрьму, стены были белые?»
Лев: «Да.»
Рика: «А у нас — все исписаны. И в туалете я вырезала: «5 лет КРД[3]. Р. Берг».)
Дальше у отца была еще какая-то тюрьма — кажется, где-то в Суздале, и Рика туда тоже ездила, дальше был 1922 год, знаменитый процесс над правыми эсерами, проходивший в Колонном зале Дома Союзов, — на нем председательствовал Пятаков, а обвинителями выступали Крыленко, Луначарский и Покровский. Родственники подсудимых получили места в первых рядах. На вопрос суда: «Признаете ли вы себя виновным?» — Ефрем Берг ответил: «Я виновен только в том, что я мало с вами боролся. Я буду продолжать бороться и дальше».
