— Я перешел сейчас, а не прежде!
— Если сейчас, то посмотрите, свет-то красный! — торжествующе воскликнул полицейский, тоже указывая на светофор. — Граждане, засвидетельствуйте.
— По правде говоря, — заявил господин с окладистой бородой, — сейчас свет желтый.
— Видите?! — обрадовался Сканка. — Свидетель утверждает, что свет желтый.
— Но, когда вы переходили, он был красный!
— А по-моему, зеленый.
— Ваше мнение меня не интересует, — теряя терпение, отрезал Журини. — Я при исполнении.
— Ну и что? Полицейский при исполнении вполне может быть дальтоником.
— Не забывайтесь!
— А что я такого сказал?
— Вы употребляете недопустимые выражения. Граждане, будьте свидетелями.
— Но это же термин.
— А что он означает?
— Недостаток зрения.
— Значит, по-вашему, у меня больные глаза?! Гнусная клевета! — с угрозой воскликнул Журини.
— Почему клевета? Я же только сказал, что такое возможно. Разве это преступление — быть дальтоником?
— К вашему сведению, я абсолютно здоров — с тысячи метров в муху попаду. Вы хотите подмочить мою репутацию!
Вокруг уже собралась толпа. Народ от души веселился, а на проезжей части тем временем образовалась пробка. Светофор работал нормально, но никто уже не обращал на него внимания. Регулировщик Журини был поглощен спором со Сканкой Канклером.
— До свиданья, — сказал Сканка. — Я тороплюсь.
— Сначала сообщите свои данные.
— А вы прежде наденьте белые перчатки.
— Зачем?
— Так предписано правилами.
Толпа прибывала. Многие водители, остановив машины на обочине, подходили узнать, что происходит. Движение на главном перекрестке города, там, где улица Аустерлица пересекает улицу Ватерлоо, совершенно застопорилось.
— Следуйте за мной в участок, — сказал полицейский Журини.
— Я буду жаловаться.
— Тогда пойдемте сразу в суд!
— Нет, к Великому герцогу.
Стоявший с краю человек спросил соседа:
— Это что, политический спор?
— Похоже.
— Он из Новых?
— Да нет, из Старых.
— Тогда смерть им!
— Кому, Старым или Новым?
— По мне, так все равно.
— Но ведь свое-то мнение надо иметь.
— А вы сами за кого?
— Я благонамеренный гражданин.
— Я тоже!
Теперь уже полгорода скопилось на перекрестке, и ни туда, ни сюда. Подходившие сзади напирали на стоявших у перекрестка, а передние стремились выбраться из толпы, и в результате никто не двигался. С большим трудом вперед протиснулся барон Орбайс, Главный церемониймейстер — его машина тоже попала в затор.
— Прикажите очистить перекресток, — взмолился кто-то из горожан. — Мы тут задохнемся.
— Спокойно, спокойно! — ответил Орбайс. — Я не уполномочен. Надо сделать запрос в Парламенте!
— А может, лучше запросить народ, он весь тут собрался!
— Это не предусмотрено законом.
К Орбайсу из людского месива пробился граф Цурлино, Главный камергер. Он еле держался на ногах.
— Барон, барон, — прошептал он, — это бунт.
— Скорее, просто митинг.
— А в чем причина волнений?
— Думаю, высокие цены на хлеб.
— Давайте сообщим, что цены будут понижены, только бы они разошлись. Ведь дышать невозможно.
— Я и сам буквально задыхаюсь. Но нельзя. Решение принимает Парламент.
— Мы здесь долго не протянем.
— Отпустите нас, — крикнул кто-то из толпы.
— Да кто вас держит? — пробурчал барон Орбайс. — Но подайте сначала письменное прошение.
Людское море уже подступило к стенам домов и черной громадой закрывало обе длиннющие улицы. Журини и Сканка, очутившиеся в самом центре этого чудовищного людского сборища, от ужаса затаили дыхание.
— Простите, барон, — обратился к Орбайсу Цурлино. — Не будете ли вы столь любезны почесать мне нос? Я даже рукой пошевелить не могу.
— Я хотел просить вас о том же одолжении, — вздохнув, ответил Орбайс. — Мы тут все как сельди в бочке!
— Но не может же это продолжаться вечно?!
— Ну, как сказать. У нас с вами в запасе уйма времени.
— Да, но они нас раздавят.
— Никогда, граф!
— Почему вы так уверены, дорогой барон?
— Слишком уж они боятся.
— Чего?
— Всего. И потом, разве вы не видите, дорогой граф, у них ни руки, ни мозги не работают. Собственно, они даже рады оставаться огромной безмолвной толпой. Смотрите! Многие уже спят стоя, как лошади. Что ж, тем лучше.
И в самом деле, благонамеренные граждане постепенно начали привыкать к столь необычной ситуации. И никто не отважился спросить, почему все сбились в кучу. Лишь светофор продолжал ритмично ронять слезу за слезой: красную, зеленую, желтую.
ТРЕБУЕТСЯ КАРАТЕЛЬ
Командир взвода был человек остроумный и находчивый. На этот раз вместо обычного «пли» он скомандовал:
— Кто без греха, пли!
Солдаты остолбенели. Они уже приникли глазом к мушке, указательным пальцем слегка прижали спусковой крючок. В такой миг естественного напряжения человек способен не задумываясь, механически выполнить приказ. Но стрелки были приучены к строжайшей дисциплине и даже не пошевелились.
Наконец один из них поднял голову и спросил:
— А если у кого-то из нас есть грехи?
— Пусть не стреляет, — с добродушной усмешкой ответил командир.
— Даже если грех всего один?
— Даже если один.
Солдат вздохнул и, опустив винтовку, сказал:
— Один у меня есть.
Он пошел прочь с мрачного двора, обогнул крепостную стену, и в лицо ему ударили лучи солнца.
Остальные солдаты взвода по-прежнему стояли в ряд и держали ружья на изготовку. Впрочем, если присмотреться, то видно было, что ружья слегка подрагивают. Казалось, они вдруг стали страшно тяжелыми. Может, так оно и было. Но больше всего солдат смущали странные мысли, зародившиеся в мозгу. Вдруг они, как по команде, что-то зашептали, точно читая молитву.
Потом один за другим опустили ружья, и каждый воскликнул:
— У меня тоже есть грех, хоть один, да есть!
Поставив ружья в пирамиды, они, строго соблюдая строй, покинули плац.
Осужденный, у которого на глазах была черная шелковая повязка, запротестовал:
— Ничего не понимаю. Если вы так и не решитесь, я сам умру от страха.
Командир отечески успокоил его:
— Потерпите еще немного. — Затем, изящно отсалютовав трибуналу саблей, объявил: — Мне нужны запасные каратели.
Члены трибунала, вспотевшие в своих сюртуках и цилиндрах, втайне проклинали этого кретина. Какого черта он отдал этот идиотский приказ! Правил не знает? Но открыто своего негодования не выказали. А выказали лишь полнейшую растерянность в самых вежливых выражениях. Запасных карателей пока нет. Исполнение смертного приговора пришлось отложить.
Все время, пока его снова вели в тюрьму, осужденный возмущался. Ему не давала покоя мания преследования, и он то и дело тоскливо повторял:
— Господи, карателей никак не найдут! Такое только со мной может случиться!
Конвойные утешали его:
— Не волнуйтесь. Вот увидите, все уладится.
Но осужденный никак не мог успокоиться.
Внезапно он стукнул себя кулаком по лбу.
— А рюмка коньяку!
— Мы вам дадим другую.
— Ну а последняя сигарета?
— Не бойтесь, и сигарета будет.
— Это не по правилам. Значит, я выкурил не последнюю, а предпоследнюю сигарету.
Вызвали стрелков второго взвода. Ни один не явился. Тогда объявили призыв всех карателей в возрасте от восемнадцати до шестидесяти лет. Тот же результат. По городу разнесся слух о том, что произошло на плацу для расстрелов. Все говорили:
— Раз другие не стреляют по этой причине, такая же причина есть и у меня. — И не стеснялись признаваться в этом.
Были объявлены состязания, конкурсы с вручением премий.
— Слыханное ли дело премии за такое давать! — возмутился кто-то из граждан.
Но и премии не помогли. Все каратели словно повывелись. Положа руку на сердце, каждый у себя хоть мелкий грешок, да находил. Пусть старый, мимолетный, но грех. А время шло.
И тогда совет мудрецов отправился к осужденному и после церемонной преамбулы приступил к делу:
— Вы за собой какие-нибудь грехи знаете?
Осужденный долго думал и наконец ответил:
— Нет, честно говоря, не припомню.
Мудрецы решили ему помочь.
— Поразмыслите хорошенько. Ни единого греха не припомните? Ну хоть маленького…
Осужденный порылся в памяти и отрицательно покачал головой.
— Нет, — упрямо повторил он, — даже маленького не нахожу.
Посланцы сокрушенно развели руками и с упреком воскликнули:
