Читаем без скачивания Кактус - Афанасий Фет

С голубыми ты глазами, моя душечка!

Понятно, почему эта песня пришлась ему по душе, в которой набегавшее скептическое веяние не могло загасить пламенной любви, красоты и правды. В этой венгерке сквозь комически-плясовую форму прорывался тоскливый разгул погибшего счастья. Особенно оттенял он куплет:

Под горой-то ольха,

На горе-то вишня;

Любил барин цыганочку,

Она замуж вышла.

Однажды вечером, сидя у меня один за чайным столом, он пустился в эстетические тонкости вообще и в похвалы цыганам в особенности.

- Да, - сказал я. - Цыганской песни никто не споет, как они.

- А почему? - подхватил Григорьев. - Они прирожденные кровные, а не вымуштрованные музыканты. Да и -положение их примадонн часто споспешествует делу. Любовь для певца та же музыка. Эх, брат! - вскрикнул он вдруг, вытирая лоб пестрым платком, - надо показать тебе чудо. Ты знаешь, я часто таскаюсь в Грузины в хор Ивана Васильева. Он мой приятель и отличный человек. Там у них есть цыганочка Стеша. Ты ее не знаешь?

Не заметил?

- Где же мне ее было заметить? Я почти нигде не бываю.

- Ну, так надо тебе ее увидеть. Во-первых, она - прелесть.

Какие глаза и ресницы и, я знаю твою страсть к волосам, какие волосы! Но этого мало. Надо, чтобы ты ее услыхал с глазу на глаз. Бедняжка влюблена в одного гусара. Я его видел.

Действительно красавец, каналья. А ты знаешь, как хор ревниво бережет своих примадонн. Тут, брат, идиллиями не возьмешь. Выкупи! - а на это мало охотников. Уж не знаю, как они там путаются. Но, видно, дело не выгорает, а девочка-то врезалась. После обеда хор-то разойдется отдыхать, а она возьмет гитару да сядет под окошечко - словно кого поджидает. Запоет, и слезы градом. Тут нередко Иван Васильев подойдет и вполголоса ей вторит. Жалко, что ли, ему ее станет, или уж очень забористо она поет, только, поглядишь, он тут как тут. Вот как бы тебя подвести под эту штуку, ты бы узнал, как поют.

Поэзия - да и только! Да вот, чем откладывать, я завтра к тебе приду в двенадцать часов, а в час мы поедем. Ведь ваша братия, кавалеристы, плохие ходоки.

- Да как же, любезный друг, я-то вотрусь? Ведь она при мне и петь не станет.

- Ну, это я как-нибудь оборудую. Едем, что ль?

- Хорошо, приходи.

На другой день хотел было я велеть запрячь свою скромную пролетку, но подумал: Григорьев без гитары не придет. Убеждать его - дело напрасное. А куда я в мундире поеду через всю Москву с каким-то не то кучером, не то торбанистом, что подумает плац-адъютант? Я велел нанять извозчичью карету.

В двенадцать часов вошел Григорьев с гитарой, в поддевке, в плисовых шароварах в сапоги, словом, по всей форме.

- Что ж это мы в карете? - спросил он.

Я сослался на зубную боль, которою, в добрый час молвить, во всю жизнь не страдал. Однако он догадался, и начались препирания.

Тем не менее мы доехали до Грузин и бросили карету невдалеке от цыган. Григорьев быстро зашагал звонить, а я подоспел вовремя, когда дверь отворили.

В передней уже слышалось бряцание гитары и два голоса.

- Это она, - шепнул Григорьев и вошел в залу. Я за ним.

- Здравствуйте, Стеша! - сказал он, протягивая руку сидящей у окна девушке с гитарой. - Здравствуй, Иван Васильевич!

Продолжайте, я вам не помеха.

Но девушка, ответив на его рукопожатие, бросила недоверчивый взгляд в мою сторону и, положа гитару на стол, быстро пошла к двери, ведущей во внутренние покои. Григорьев так же быстро заступил ей дорогу и схватил ее за рукав.

- Куда вы? Что за вздор? Ну, не хотите петь, не пойте.

Что ж из себя дикую птицу корчить? Для кого? Иван Васильевич, да уговори ее посидеть с нами! Я пришел ее, дорогую, проведать, а она вон. Ну, садитесь, садитесь, моя хорошая, - говорил он, подводя ее на прежнее место. Начался разговор про разные семейные отношения членов хора, в продолжение которого Григорьев, между речами, под сурдинкой наигрывал разные мотивы. В течение всей этой сцены я, чтобы скрыть свое неловкое положение, пристально рассматривал в окно упряжку стоявшего по другую сторону улицы извозчика, словно собирался ее купить.

- Присядьте, - сказал мне подошедший Иван Васильевич.

Я сел.

- Ты об нем не беспокойся, - сказал Григорьев, - он, братец, не по нашей музыкальной части. Его дело - лошади. Он, пока мы поболтаем, пусть себе посидит да покурит.

Я махнул отчаянно рукой и снова обернул голову к окну изучать извозчика. Между тем Григорьев, наигрывая все громче и громче, стал подпевать. Мало-помалу сам он входил в пассию, а как дошел до своей любимой:

Под горой-то ольха,

На горе-то вишня;

Любил барин цыганочку,

Она замуж вышла,

очевидно, забыл и цель нашего посещения и до того загорелся пением, что невольно увлекал и других. Когда он хлестко запел:

В село красно стеганула.

Эх - стеганула,

Моя дорогая,

ему уже вторил бархатный баритон Ивана Васильева. Вскоре, сперва слабо, а затем все смелее, стал проникать в пение серебряный сопрано Стеши.

- Эх, господи! Да что же я тут вам мешаю, - воскликнул Григорьев. - Мне так не сыграть, а не то чтобы спеть. Голубушка Стеша, спойте что-нибудь, прибавил он, подавая ей ее гитару.

Она уже без возражений запела, поддерживаемая по временам Иваном Васильевым. Слегка откинув свою оригинальную детски задумчивую головку на действительно тяжеловесную с отливом воронова крыла косу, она вся унеслась в свои песни. Уверенный, что теперь она не обратит на меня ни малейшего внимания, я придвинул свой стул настолько, что мог видеть ее почти в профиль, тогда как до сих пор мог любоваться только ее затылком.

Когда она запела:

Вспомни, вспомни, мой любезный,

Нашу прежнюю любовь,

чуть заметная слезинка сверкнула на ее темной реснице. Сколько неги, сколько грусти и красоты было в ее пении! Но вот она взяла несколько аккордов и запела песню, которую я только в первой молодости слыхивал у московских цыган, так как современные петь ее не решались. Песня эта, не выносящая посредственной певицы, известная:

Слышишь ли, разумеешь ли...

Стеша не только запела ее мастерски, но и расположила куплеты так, что только с тех пор самая песня стала для меня понятна как высокий образчик народной поэзии. Она спела так:

Ах ты злодей, ты злодей.

Добрый молодец.

Во моем ли саду

Соловей поет,

Громко свищет.

Слышишь ли,

Мой сердечный друг?

Разумеешь ли,

Жизнь, душа моя?

Песня исполнена всевозможных переливов, управляемых минутным вдохновением. Я жадно смотрел на ее лицо, отражавшее всю охватившую ее страсть. При последних стихах слезы градом побежали по ее щеке. Я не выдержал, вскочил со стула, закричал:

браво! браво! ив ту же минуту опомнился. Но уже было поздно.

Стеша, как испуганная птичка, упорхнула.

- Что же вы на это скажете, скептическая девица? Разве эта Стеша не любила? Разве она могла бы так петь, не любя?

Стало быть, любовь и музыка не так далеки друг от друга, как вам угодно было утверждать?

- Да, конечно, в известных случаях.

- О скептический дух противоречия! Да ведь все на свете, даже химические явления происходят только в известных случаях. Однако вы пьете воды и вам надо рано вставать. Не пора ли нам на покой?

Когда стали расходиться, кактус и при лампе все еще сиял во всей красе, распространяя сладостный запах ванили.

Иванов еще раз подсел к нему полюбоваться, надышаться и вдруг, обращаясь ко мне, сказал:

- Знаете, не срезать ли его теперь в этом виде и не поставить ли в воду? Может быть, тогда он проживет до утра?

- Не поможет, - сказал я.

- Ведь все равно ему умирать. Так ли, сяк ли.

- Действительно.

Цветок был срезан и поставлен в стакан с водой. Мы распрощались. Когда утром мы собрались к кофею, на краю стакана лежал бездушный труп вчерашнего красавца кактуса.

(1881)

А. А. ФЕТ

Кактус. Печатается по изданию: Фет А. А. Сочинения: В 2-х т. Т. 2. М.:

Художественная литература, 1982.

С. 413. Благоговея богомольно... - строфа из стихотворения Пушкина "Красавица" (1832).

Не кончив молитвы... - строфа из стихотворения Лермонтова "Есть речи значенье..." (1840).

С. 414. Кропило - пушистая кисть, применяется в церковном обряде для окропления водой.

Фиал - здесь: чаша.

С. 415. Ровно 25 лет тому назад - в 185Ь году.

...со старым товарищем и однокашником Аполлоном Григорьевым. - Фет и Аполлон Григорьев вместе учились в Московском университете (поступили в 1838 г.), и с 1839 г. Фет в течение нескольких лет был квартирантом в доме родителей Григорьева.

Дюма-сын Александр (1824-1895) - французский писатель.

...он постоянно менял убеждения - ошибочное мнение, возникшее еще при жизни Григорьева; сам же он незадолго до смерти утверждал, что всегда был фанатически предан "своим самодурным убеждениям".

Слово Соломона - имеется в виду библейский текст: "Что было, то и есть и будет".

Просперироватъ - процветать.

В означенный период он был славянофилом... - 1 ригорьев никогда не был славянофилом, хотя относился к славянофилам с уважением; был почвенником и первый четко сформулировал существенные отличия почвенничества от славянофильства.