Читаем без скачивания Дом в Пасси - Борис Зайцев

— Капитолина, смотри ты, какого кавалера себе завела...

— Это мой сосед.

— Ну, конечно, здесь в русском доме все у вас особенное... Записки на дверях приколоты, ключи торчат... и поклонники десятилетние.

В потолок сверху постучали.

— Генерал меня зовет,— сказал Рафа.— Я обещал ему помочь чистить яблоки для варенья.

Людмила взяла его за ухо.

— Что ж поделать, господин Дон Жуан. Обещал, так иди. Рафа попрощался с ней, потом подошел к Капе, поцеловал в лоб и шепнул:

— А что это Дон Жуан?

— Который красивых любит,— так же тихо ответила Капа. Когда он ушел, Людмила встала и прошлась.

— Реже приходится видеться, я как будто от тебя и отстала.

— Спасибо, что приехала.

— Ну, это что ж, пустяки... Да, я давно тут не была... бедно все-таки ты живешь. Комнатка маленькая, и обстановка...

— Это ничего.

— Знаю. Все-таки, с деньгами лучше. Капа закурила.

— Ты немножко снобкой стала у себя там в кутюре [в швейной мастерской, ателье (от фр. couture).],— Капа улыбнулась.

— Нет, не скобка, но хорошую жизнь люблю, это верно.

— Зарабатываешь по-прежнему?

— Да. Теперь я premiere vendeuse[первая (старшая) продавщица (фр.).]. На процентах. Тоже надо умеючи. Убедить клиентку, доказать ей, чтобы купила...

— Людмила, пойди сюда...— Капа взяла ее за руку.— Я рада, что ты пришла. Бодрая такая...

— Уж там бодрая или не бодрая, веселая или не веселая, а кручусь. Иначе нельзя. Не люблю задумываться, останавливаться. Начнешь думать, ничего хорошего не надумаешь. Лучше просто делать. Жить так жить. И возможно лучше.

— А я тебе еще в Константинополе надоедала...

— Что там надоедала. Какая есть, такой и всегда будешь. Помнишь, ты больная тоже лежала, а я в ресторане место потеряла, и мы голодали. Ты еще мне предложила: свяжемся вместе — и в Босфор.

— Мне тогда умереть хотелось... и я думала, что нам выхода, правда, нет...

— Ах, чего этими кошмарами заниматься. Хорошо, что мы с тобой еще девками не сделались... Рада бы была, если бы старый мерзавец турок, который меня за две лиры купить собирался, глотнул бы этого Босфора! — Людмила встала, прошлась, подошла к окну.

— Садик, каштаны, довольно мило.

Она стала внимательней всматриваться.

— Постой, этот павильон фасадом на переулок выходит? Капа подтвердила.

— Ну, разумеется, так и есть: я на днях здесь была, только ход с переулка, в этом самом домике. Там старички французы живут?

— Да. И еще шляпница русская. Ты что же... шляпу заказывала?

— Нет, милая моя, я была у нового жильца, нашего прежнего с тобой приятеля, Анатолия Иваныча. Ты разве не знаешь, что он тут поселился?

Капа слегка побледнела.

— Нет, не знаю.

— Да, ну уж все эти ваши сложности и туманности... Не в моем характере.

— Никаких сложностей. Я с Анатолием Иванычем давно не встречаюсь... и ничего нет удивительного... ничего удивительного, что не знаю.

Людмила заметила знакомые, глухие нотки в голосе Капы — признак, что та начинает сердиться.

— Здесь кругом сколько угодно русских. Войди в метро, в синема... русский квартал... ничего нет удивительного, что Анатолий Иваныч нанял комнату в доме рядом с моим.

— Конечно, ничего. — Капа сумрачно помолчала.

— Ты зачем у него была?

— Написал. Просил зайти. Я нисколько и не сомневалась. Деньги. Он в большой нужде — естественно. Но такой же прожектор и фантазер... Ах, раздражают меня эти авантюристы...

— Он не авантюрист. Ну, а фантазер...

— Ты за него горой, по обыкновению.

— Я хочу быть только справедливой,— сухо ответила Капа.— Он мне ни свет, ни брат. Я не имею к нему никакого отношения.

— И слава Богу. Пора. Сейчас-то ему, разумеется, туго. Одним кофе питается. Хозяевам задолжал так же, как и в предыдущем отеле. Но теперь, оказывается, у него вексель: три тысячи! Он у меня и собирался их достать.

— Ты не дала.

— Во-первых, у меня нет. Второе: если бы и были, ни за что бы не дала. Пятьдесят франков — et e'est tout[и все (фр.).]. Все эти расчеты, что продаст картину греку, двадцать тысяч получит — чушь! И имей в виду, если ты для него попросишь — тоже не дам.

— Удивляюсь еще, как ко мне сегодня приехала. Наверное, тоже думала, что деньги нужны.

Людмила подошла. Волна легкого шипра потянулась за нею.

— Ты другое дело. Ты свой брат, мастеровой. Тебе бы дала. А ему — нет.

Капа закрыла глаза, замолчала. Разговор как-то пресекся. Людмила несколько раз пробовала его завязать — безуспешно. Посидев еще некоторое время, она поднялась.

— Ну, выздоравливай. Мне пора. Если что понадобится, пусть этот мальчуган звонит.

Капа осталась одна — в задумчивости и молчании.

Михаил Михайлыч Вишневский, генерал-лейтенант и бывший командир корпуса, ныне обитающий над Капой, проходил однажды в потертом летнем пальто по переулку — шагом правильным, крепко неся негнущееся тело — с лицом чисто выбритым, седыми подстриженными усами: они сделали бы честь любому маршалу. (Но глаза Михаила Михайлыча были слишком русские — оттого, может быть, и разнствовала его судьба с маршальской: он собирал объявления для газетки.)

На углу своей улицы неожиданно наткнулся он на трех мальчишек — двое с азартом наскакивали на третьего, черноглазого, отступавшего к забору. Он пытался отбиваться, но дело его было плохо: вихрастый враг с рыжими веснушками уже дал по уху, глаза его готовы были налиться слезами и предстояло бегство — с потерей обозов и коммуникаций.

Тут-то, однако, и появилась из-за угла крупная фигура генерала, спокойная и, как судьба, неотвратимая. Она разрезала пространство. Слева, у забора, оказался Рафа, справа веснушчатый враг и другой, худенький, черный, в школьническом берете.

— Колоннами и массами,— сказал генерал.— Прекратить б... (тут он прибавил сильное военное слово).

Французы слова не поняли, но отскочили. Рафа тоже не понял, но почувствовал, что подошла подмога. И ослабев, заплакал.

— Мсье... мсье... они всегда ко мне пристают... паршивые. Генерал всмотрелся в него.

— Ты где живешь? Рафа сквозь слезы назвал.

— Ну, нечего нюнить, идем. И, взяв его за руку, зашагал.

— Они... всегда дразнятся...— бормотал Рафа, припадая к старческой руке и чувствуя себя под защитой (от генералова пальто пахло табаком — этот мужественный запах был Рафе приятен). Обернувшись, он погрозил врагам.

— Sales gosses! Cretins! [Грязные пацаны! Кретины! (фр.)]

— То-то вот и кретэн. Они, брат, может, и не такие кретины. А самому тоже надо уметь драться. Ты меня знаешь?

— Я... я... (Рафа опять стал всхлипывать). Вы на той же лестнице, где мы с мамой. Мою ма-му... зовут Дора Львовна. А вы... недавно переехали.

— Правильно.

Генерал тоже легко вспомнил черноглазого мальчика и его мать — крепкую, довольно полную брюнетку. С утра уходила она из дома — занималась массажем.

Он довел малого до дома, поднялся с ним до его квартиры. Дора Львовна случайно оказалась дома. На стук она и отворила (звонков нигде не полагалось: чтобы консьержка по стуку знала, кто к кому пришел).

У Рафы остались еще на щеках сохнущие разводы слез, и, увидев мать, он снова расплакался. Дора Львовна встревожилась.

— Мсье заступи-ился... а они, паршивые...— начал было опять Рафа.

Михаил Михайлыч объяснил, как было дело.

— Очень вам благодарна,— сказала Дора Львовна серьезно.— Рафа, ты сейчас же пойдешь мыться. Там зеленое мыло, слева на верхней полочке.

И за крепкими, белыми руками матери, от которой всегда пахло свежестью и чем-то медицинским, Рафа почувствовал себя окончательно в домашней твердыне.

Когда он вышел, Дора Львовна вновь обратилась к генералу.

— Это в значительной мере моя вина. До сих пор не могу устроить его в лицей. Он и болтается зря. Если б нашелся человек, которому я доверила бы его подготовку...

Генерал ничего не ответил, неопределенно фукнул.

Но с этого дня знакомство его с Рафой завязалось. Михаил Михайлыч редко, больше по соседским делам, заходил к Доре Львовне. А Рафе чрезвычайно нравилось стучать в таинственную (как ему казалось) дверь генераловой квартирки — и тихонечко входить в нее. Комната была обычная, с хозяйской мебелью, кухонкой, с окном в тот же сад, небольшой печуркой. Генерал держал все здесь в порядке: с семи утра слышала Капа над головой шум передвигаемой мебели, генерал все подметал до соринки, натирал паркет, методически обтирал пыль — методически чистил и обувь, платье, чинил его, ни в чем не отступая от тех правил, что вошли в него с утренней трубой кадетского корпуса.

Но не стол, не паркет, не узенькая кровать занимали Рафу. Весь этот высокий, прямой старик, как будто бы и строгий (а главное — совершенно непререкаемый), был неким иным миром, вовсе неведомым и загадочным. Рафа знал, что такое бистро, сольды, терм, ажаны,— но когда генерал впервые показал ему свои ордена (вытащив их из дальнего ящика комода), он онемел. Красные ленты, золотые узоры, изображения святых, беленький и как будто простой крест на черно-желтой ленточке (его особенно торжественно показал генерал) ...где найдешь это в Пасси? У какого бистровщика нашего квартала?