дозу, как мудрость начинает бить из меня ключом, я буквально топлю свою собеседницу в потоках моего непринужденного красноречия, заставляю ее веселиться вместе со мной и совершать глупости. Я давно заметил, что ничто так не влияет на даму в произведении выгодного впечатления, как умение к месту и вовремя показать свои интеллектуальные способности. В этом, господин следователь, я считаю, и есть наша мужская сила и оружие против них, женщин.
Позволю еще себе заметить, милостивый сударь, что если вы сразу же не оцените индивидуальных качеств женщины, не поймете ее душевного склада, то вам будет трудно направлять разговор в нужное вам русло и влиять на ее волю. В беседах с женщинами не должно быть никакого шаблона, потому как они, женщины, скроены из материи очень тонкого свойства, и поэтому к каждой из них нужен свой индивидуальный подход. Если вы, господин следователь, этого не уясните, то никогда не сможете стать донжуаном и дамским угодником.
Итак, как вы изволили заметить, за некоторое время я отточил свое мастерство обхаживания дам до совершенства и, вместе с этим, пристрастился к спиртному. Эти две вещи для меня были как бы взаимосвязаны, и одно явилось логическим завершением другого. Пока я пил, я ухаживал за дамами, а ухаживая за дамами, я пил. Но такое состояние дел меня нисколько не огорчало, потому что во всем этом я находил свои прелести жизни. Как бы это вам попроще объяснить, господин следователь? Видите ли, кое для кого, например, для Пруста, жизнь была как искусство. Для меня же жизнь стала как сказка или фантазия. А Вы сами, господин следователь, никогда не задумывались над тем, почему интеллигенты в России спиваются? В этом таится глубочайшая загадка, скрыта своего рода антиномия русской души, которую я объясняю так: отчаявшиеся найти равновесие между миром желанным и настоящим, реализовать свою мечту в действии многие русские ищут спасение в фантазии, создавая из винных паров свой особый сказочный мир. Это, смею заметить, грустно и трагично. Вероятно, поэтому наша русская душа в поисках правды (in vino veritas!) и нового свободного пространства для жаждущего ума устремляется вместе с винными парами в заоблачные выси с тем, чтобы оттуда, с одной стороны, зреть с философско-стоическим цинизмом на изъяны и ничтожность нашей мало устроенной жизни, с другой же, – рисовать на воображаемой тверди свои высшие символы, творя иллюзорный мир в согласии с принципами своего аутодафе. Не раз в такой мир погружались и мы вместе с моим двойником из зеркала.
Но к черту лирику и философию! Раз уж я решил сделать признание и поведать вам, господин следователь, о том несчастном случае, происшедшем на страшной улице Вязов (вы в курсе этих событий), а может быть, и преступлении, к которому я имею самое непосредственное отношение, так позвольте мне приступить к изложению обстоятельств дела.
В тот день мы, как всегда, вышли вместе с моим приятелем-двойником в благодушном настроении с надеждой подцепить очередную дамочку на бульваре и весело провести время. Каждый раз, когда мы совершали подобный моцион, у меня начинало приятно колотиться сердце. Глядя на прекрасных женщин, прогуливающихся по набережной, я всегда испытывал поистине эстетическое наслаждение, как подлинный ценитель искусства, шатающийся среди шедевров Лувра и впитывающий в себя непреходящую красоту вечности, запечатленную в художественных образах и скульптурных формах. В моем воображении лучшие качества и отличительные особенности прекрасных дам, встречаемых мной во время этих прогулок, синтезировались в некий собирательный образ красавицы с праздно скучающим видом, которая своими томными взглядами как бы дает вам понять, что не прочь познакомиться с умным и обаятельным собеседником. Мы шли, не спеша, и не торопились броситься в объятия первой попавшейся незнакомки, так как по своему опыту я знал, что стоит только остановить свой выбор на ком-либо, как через пять минут появится другая красавица еще краше и привлекательней.
Мы уселись на скамейке одной тихой аллейки парка, примыкающего к набережной, и я задорно подмигнул моему двойнику, отразившемуся в стекле телефонной будки. Время у нас в запасе еще имелось, и нужно было хорошенько присмотреться перед тем, как приступить к охоте. Так некоторое время мы сидели молча, напустив на себя сосредоточенно отрешенный вид.
И вдруг я увидел ее, идущую прямо к нам по дорожке со стороны набережной. Было ли это ожиданием какого-то безумного поворота моей судьбы, или же это явилось ощущением той десницы рока, которая влечет нас к неодолимому исходу – не знаю, но при виде ее я от неожиданности вздрогнул, и какое-то предчувствие больно защемило мое сердце.
Черты ее лица почти не изменились. Глаза и вздернутый носик оставались по-прежнему детскими, только ее губы были ярко накрашены. Ее тонкая гибкая фигура хранила ту же юношескую прелесть, которой я часто любовался, когда следил из окна за ее игрой в волан во дворе дома, где когда-то снимал квартиру.
В этот момент на меня разом нахлынули воспоминания, как облачко легкого тумана, поднимающегося с реки, внутри которого, как в зеркальном отражении, запечатлелся её образ. И вновь я увидел девочку-подростка, мою маленькую озорную фею, так долго испытывавшую мое терпение.
О, как она меня дразнила, изображая влюбленное создание! Встречая меня в подворотнях, бросала страстные взгляды, томно закатывала глаза и издавала глубокие вздохи. Уже тогда она выбрала меня своей жертвой, на которой решила попробовать силу своих чар. По нескольку раз в день она лукаво спрашивала у меня время, при этом ее дерзкие насмешливые зрачки излучали такое коварство, что невольно вызывали у меня улыбку. Как-то я не выдержал и ответил ей:
– Твое время еще не пришло, малышка.
Она обидчиво надула губки, но тут же ответила, обратившись ко мне почему-то на "ты":
– А ты разве не читал Шекспира? Джульетте было четырнадцать лет, когда она полюбила.
– Но ее Ромео не стукнуло еще тридцати пяти.
– Любви все возрасты покорны, – заявила она торжественно, рассмеялась своим детским задорным смехом и убежала.
Меня забавляло слушать подобные речи из ее уст. Я прекрасно сознавал, что между мной, взрослым человеком, и ею, почти еще ребенком, не может ничего быть. Но чем больше я ее сторонился, тем дерзновеннее становились ее выходки. Она начала подбрасывать в мой почтовый ящик свои любовные письма, чей эпистолярный стиль мало чем отличался от классиков из ее учебной программы. Я не знал, что предпринять, тем более, однажды ее мать, встретив меня на лестничной площадке, ни с того ни с чего заявила, чтобы я оставил ее дочь в покое. Ее отец
