от 24 марта 1947 г. читаем: «…27/I-45 г. я попал в 2 часа дня в плен немцев в районе г. Краков, километров 50 пройдя [от] г. Краков (Польша). <…>
Вопрос: Вы принимали присягу?
Ответ: Да, я принимал присягу 18 августа 1944 г.
Вопрос: Вы признаете, что нарушили присягу, тем самым изменили Родине?
Ответ: Да, если я оказался живым в плену у немцев, этим самым я нарушил присягу и изменил Родине»[12]. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что речь идет о ситуации конца января 1945 г., когда для подозрений в добровольной сдаче противнику, поражение которого уже не вызывало никаких сомнений, весьма трудно найти разумные основания.
Понятно, что чувство вины, которое испытывали многие из тех, кто принял эти обвинительные установки, не способствовало их желанию делиться воспоминаниями о годах, проведенных в плену. А вот попытки оправдать себя и других, восстановить справедливость — были.
Любопытна судьба опубликованного М. Ф. Шумейко документа о плене, датированного 1943 г. и отложившегося в фонде Комиссии по истории Отечественной войны при ЦК КП(б) БССР[13]. Это 73-страничная рукопись военврача, кандидата медицинских наук Л. А. Атанасяна «Правда о немцах (20 месяцев в плену у немцев. Х.41–V.43)». Текст написан в расчете на публикацию в виде брошюры. В его основе авторские наблюдения и размышления, сделанные в плену. После освобождения из лагеря для военнопленных, работы в одной из больниц в Бобруйске и трехмесячного пребывания в партизанском отряде, где и была написана рукопись, Атанасяна вывезли на Большую землю, после чего 17 сентября 1943 г. он был арестован «по подозрению в пособничестве немецким оккупационным властям», а позже осужден на 8 лет исправительно-трудовых лагерей. Воспоминания его были пересланы 23 сентября 1943 г. в Москву секретарю ЦК КП(б) БССР П. К. Пономаренко. Отправитель — секретарь Полесского обкома КП(б) БССР И. Д. Ветров — усматривал их ценность исключительно в том, что приведенные факты «частью могут быть использованы как показывающие зверства немцев с русскими военнопленными», то есть отнесся к тексту как к пропагандистскому материалу. Но, очевидно, не только осуждение автора стало препятствием для использования написанного, а и «неудобное» содержание, не ограничивающееся расхожими газетными штампами.
В связи с вышесказанным следует напомнить и об известной ноте В. М. Молотова «О возмутительных зверствах германских властей в отношении советских военнопленных», опубликованной в «Известиях» от 26 ноября 1941 г. Эта нота явно преследовала цель дискредитировать противника перед лицом «международной общественности», но она не стала тем инструментом, который помог бы по-настоящему облегчить положение военнопленных. Тяготы плена и преступления нацистов дали лишь очередной повод для международной и внутренней пропаганды.
Помимо рукописи Атанасяна во время войны появляются и первые попытки художественного осмысления темы плена. В 1943 г. по свежим следам писатель Константин Воробьев создал автобиографическую повесть «Это мы, господи!..», которая в 1947 г. поступила в редакцию журнала «Новый мир». Однако не только сама тема плена, но и уровень правды в передаче событий войны надолго исключили возможность ее публикации[14]. Повесть «Пропавшие без вести» Степана Злобина, другого писателя из категории бывших военнопленных, была изъята у автора в 1947 г., и только в 1962 г. двухтомный роман «Пропавшие без вести», написанный на ее основе, увидел свет. Показательно и то, что некоторые свидетельства 1945–1947 гг., отложившиеся в фонде Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников и причиненного ими ущерба гражданам, колхозам и общественным организациям, государственным предприятиям и учреждениям СССР (ЧГК), стали публиковаться только в последние десятилетия[15].
В своих записях, относящихся к 1988 г., Ф. И. Чумаков пишет о начале своей работы над мемуарами: «Я давно собирался, но все откладывал. Лучшее время было уже упущено. Следовало начинать писать в 1946–1947 гг., когда я имел инвалидность и не работал. Именно тогда можно было восстановить в памяти гораздо более детально самые интересные события 1941–1945 гг. Я же приступил к мемуарам, когда близилось 70-летие <…>. Я понимал, что самая важная часть мемуаров, которая к тому же может иметь значение и для исторической науки, это рассказ о войне и плене»[16].
Так или иначе, но воспоминания и автобиографические повествования, написанные в первые послевоенные годы, единичны.
Хрущевская оттепель внесла значительные перемены в судьбы многих бывших военнопленных. 17 сентября 1955 г. вышел указ Президиума Верховного Совета СССР «Об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной войны 1941–1945 гг.». Однако только через год — 20 сентября 1956 г. — появилось постановление, разъясняющее, что текст указа распространяется и на бывших военнослужащих Советской Армии и Флота, осужденных за сдачу в плен врагу[17]. Еще раньше — 19 апреля 1956 г. — по постановлению Президиума ЦК КПСС была создана Комиссия ЦК по изучению положения бывших военнопленных[18], а 29 июня 1956 г. было принято Постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 898‐490 «Об устранении последствий грубых нарушений законности в отношении бывших военнопленных и членов их семей», в котором осуждались практика «огульного политического недоверия к бывшим советским военнослужащим, находившимся в плену или окружении противника», широкое применение необоснованных репрессий и незаконное ограничение их прав.
Постановление, в частности, предписывало Министерству культуры СССР по согласованию с Министерством обороны СССР «включить в тематические планы издательств, киностудий, театров и культурно-просветительных учреждений подготовку художественных произведений, посвященных героическому поведению советских воинов в фашистском плену, их смелым побегам из плена и борьбе с врагом в партизанских отрядах».
Обращает на себя внимание рекомендуемая тематика, предопределившая основные линии будущих повествований: героизм, побеги, участие в партизанском движении. К самым известным произведениям, порожденным новыми веяниями, относится рассказ М. А. Шолохова «Судьба человека» (1956), опубликованный в двух номерах «Правды» (!) и экранизированный в 1959 г. На новом витке разоблачений сталинизма вышел на экраны кинофильм Г. Чухрая «Чистое небо» (1961). Появилась литература, рассказывающая об антифашистском сопротивлении в немецком тылу, в том числе посвященная М. Джалилю, Ф. Полетаеву, В. Порику и др. Однако несмотря на то, что тема судьбы советских военнопленных перестала быть для общества закрытой, подходы к ней продолжали сохранять следы односторонности и содержали стереотипы сталинских времен: получалось, что советскому военнопленному нельзя было предъявить претензий только при условии, если он помышлял о побеге или занимался подпольной работой. Так, герой шолоховского рассказа Соколов не просто совершает побег, а, усиливая с помощью писательского воображения реабилитирующие его аргументы, захватывает вместе с собой ценного «языка» и важную документацию[19].
Наступившие перемены привели к тому, что со второй половины 1950‐х гг. началась публикация мемуаров, дневников, автобиографической прозы, авторами которых выступали бывшие военнопленные[20]. Эта категория свидетельств и стала надолго той основной источниковой базой, которая формировала представления общества о судьбах военнопленных.
Авторы изданий конца
