Читаем без скачивания Дурдом - Кирилл Казанцев

Если двигаться на метро, то мы безнадежно опаздывали. Так что пришлось тормозить «левака» – удовольствие приятное, но дорогое. Я почти наяву слышал, как жалобно потрескивает мой месячный бюджет, как и без того тощие финансы готовятся спеть жалобный романс. Конечно, нищета не грех. Нищие – люди достойные и гордые. Вот только плохо, что они… нищие.

Театр «На завалинке у Грасского» заполнил остов потонувшего в рыночном океане кинотеатра «Комсомолец Таджикистана». Облупившееся салатово-зеленое здание, построенное до войны, с некогда белыми колоннами, вполне подходило для театра. «Завалинка» считалась модным богемным заведением, полигоном для прокатывания самых безумных авангардистских идей.

Наш водитель гнал как бешеный, так что прибыли мы с запасом, но далеко не первыми. Огороженная цепями площадка перед театром была заставлена машинами самых разных марок – начиная от «Мерседесов» – блестящих и гладких, и кончая «Запорожцами» – мятыми и непритязательными.

У входа висела огромная, подсвеченная неоновыми лампами, по-авангардистски кривая и косая афиша, уведомлявшая, чем осчастливят «Завалинки» благодарного зрителя в ближайший месяц. Сегодня шла пьеса «На фига козе баян» – в скобках «попытка эротического осмысления фрейдовских сфер». Завтра – вторая часть «фрейдовского осмысления» «На фига негру снегоход» – пьеса в трех действиях с прологом и эпилогом. Следующие дни обещали «Сны ржавого коленвала», «Колобки на тропе войны – экзотические инсталляции». Потом – «Кузькины дети». И, наконец, «Обломов»!

В фойе плотно толпился народ. Тут были и дамы в вечерних платьях, внешними стандартами напоминающие манекены, вышедшие с одной фабрики, а по росту – олимпийскую баскетбольную команду. И гладкокостюмные мальчики с беспорядочно торчащими из всех карманов мобильниками. И богемные девчата и ребята (кто из них какого пола, определить порой было весьма нелегко), одетые странно и вызывающе – судя по повадкам и лицам, некоторые из них искурили не одну плантацию конопли и уничтожили не одно маковое поле.

Побывать на «Завалинке» считалось хорошим тоном, поэтому здесь, как всегда, рыскали голодными волками журналисты, толпились слегка ошалевшие и ничего не понимающие бизнесмены и фотомодели. Затесалась даже (кто бы мог подумать!) парочка театралов, таких, как я – людей здесь ненужных и никому не интересных.

Когда ползарплаты тратишь на театральные билеты, ничего удивительного, что через некоторое время начинаешь узнавать таких же завсегдатаев подобных сборищ. Некоторых я уже заметил. Вот, например, эти двое – за последние годы они мне так примелькались. Я даже знаю фамилии и имена этих господ – Геннадий Горючий и Сидор Курляндский. Честно говоря, видел я их не только в театрах. Даже не столько. Первый – крепко сколоченный, кряжистый, как прадедушкин буфет, – не кто иной, как мой родной шеф. Второй – шарообразный, быстрый и переливающийся, как ртутный шарик на столе, все время улыбающийся живчик – тоже шеф, спасибо, не мой.

– Ба, да это Георгий, – развел руками мой шеф Горючий, деревянно улыбаясь.

– Ба, да это Ступин, – развел руками не мой шеф Курляндский.

– Ба, знакомые все лица, – теперь настала моя очередь разводить руками.

– Ба, с девушкой, – всплеснул руками Курляндский.

– Клара, – представилась моя спутница и сделала книксен. – Корреспондент телевидения.

Врет – вздохнул я, но вслух этого не произнес и поспешил перевести разговор в иное русло:

– Какими судьбами? Интересуетесь авангардом?

– Кто, я? – удивился Курляндский. – Ну что вы. Закрывать будем, – его улыбка стала как у Буратино – от уха до уха.

– Бог ты мой, – только и сказал я.

– А если повезет – то и сажать, – мечтательно протянул Курляндский, поглаживая кончиками пальцев программку, на которой была изображена обнаженная девица.

Хобби прокурора отдела городской прокуратуры Курляндского – дела по порнографии. Время от времени он закрывал какой-нибудь театр, которых развелось бесчисленное множество, или отправлял за решетку особо прыткого главного редактора какой-нибудь газеты горячих эротических новостей. Обычно после этого на него обрушивался огневой шквал из всех орудий средств массовой информации. Под таким артобстрелом многие дела бесславно гибли. Курляндский уходил на полгода в тину и отлеживался, как сом за корягой, потом выплывал к свету, на поверхность и принимался за старое.

– Давненько вас, Сидор Мстиславович, не видать было, – произнес я.

– В отпуске за свой счет был, – сообщил прокурор. – Ездил с женой в Турцию за дубленками. Она ими в Лужниках торгует.

– Она же у вас доктор наук, преподаватель Московского университета, – удивился я.

– Вот и я говорю – не все ей в университетах преподавать. Кто-то в семье деньги должен зарабатывать. Хозяйство надо поднимать.

– Молодец, – оценил инициативу своего приятеля шеф. – Хозяйственный, как кот Матроскин… Ну что, пожалуй, пора в зал.

– Посмотрим, – улыбнулся змеино Курляндский.

А смотреть было на что. Зрелище, именуемое постановкой «На фига козе баян», было эпатирующим! По сцене клубился дым, подсвеченный бешено мечущимися по сцене пятнами от разноцветных лучей. Весело грохотали взрывпакеты. Затем настало время огнетушителей – пена залила сцену и скудные декорации, досталось и зрителям в первых рядах. Актеры, скачущие, ползающие, катающиеся по сцене, стоящие на головах и ходящие на руках, время от времени разражались невнятными диалогами – что-то о коловращении внутренних пространств и об эротичности истории. Почти голая деваха с объемными формами, слегка прикрытыми воздушной прозрачной тканью, сидела на табуретке и время от времени шпарила на баяне «Интернационал» и «Правь, Британия, морями». В дыму копошилась еще пара обнаженных фигур, но чем они там занимались – было трудно различить.

Так и дошло дело до антракта. И зрители, несколько пришибленные, двинули из зала.

В буфете лилось шампанское. В туалете, наверное, курили анашу. Доносились экспресс-рецензии только что увиденному.

– Пацаны, я тащусь. Ломовой прибабах…

– Да не гони ты. Лажа. Я у мамы дурачок…

– Концептуальное решение динамического ряда несколько вяловато…

– Дайте мне стакан вина – я не выдержу!..

К нам опять подошли шеф и прокурор. У Курляндского вид был унылый.

– Не привлечешь их, – вздохнул он разочарованно.

– Жалость какая, – посочувствовал я чужому горю.

– Даже не закроешь. Черт поймет наших крючкотворов. Им все мерещится пресловутая разница между эротикой и порнографией. Мол, художественный замысел тут или нарочитое изображение порока… Тьфу. По мне так – голую бабу показал… – он оглянулся на Клару. – Пардон, обнаженную даму продемонстрировал – парься на киче… Ох, бесстыдники.

Я начал искать благовидный предлог, чтобы свалить из этой компании, но не тут-то было. К нам присоединились трое незнакомцев – а это уже почти митинг…

Эх, если бы знать, что в этот момент собралось большинство действующих лиц этой истории!

Плечистый, вальяжный, элегантный, как холодильник «Индезит», мужчина в клетчатом, с иголочки, стильном костюме, с неизменным мобильником в кармане, по идее, должен был принадлежать к неистовому племени «новорусаков». Но что-то мне подсказывало – нет, не из этой породы, хоть за его спиной и маячил крепкий, с каратистски набитыми кулаками субъект, подходящий на роль телохранителя при важной особе. На вид «каратисту» было лет тридцать, и его голубые глаза ничего не выражали. Судя по физиономии, вряд ли кто рискнул бы упрекнуть его в избытке интеллекта. Третьим в этой компании был чахоточный угрюмый тип с волосатой грудью. То, что грудь волосатая, было видно хорошо, поскольку на нем была розовая, в цветочках, майка, слегка прикрытая черным с синей полосой узким галстуком. Ниже шли отутюженные брюки, похоже, от фрака, и завязанные тапочки с помпончиками. Половина его головы была выбрита наголо, зато на другой половине взрос запущенный сад нечесаных лохм. Ему было за тридцать, в его возрасте так одеваются только чересчур экстравагантные люди.

Вальяжный мужчина в стильном костюме оказался хорошим знакомым шефа и прокурора, он представил своих спутников. Пошли рукопожатия, сдержанно вежливые улыбки – стандартная процедура знакомства. Я узнал, что «клетчатый костюм» – это профессор Дормидонт Тихонович Дульсинский. Голубоглазый зомби – его шофер Марсель Тихонов. А угрюмое огородное пугало – не кто иной, как надежа и опора россиянской культуры, главный режиссер «Завалинок» Вячеслав Грасский. Его рассеянный взор скользнул по нам и приобрел некоторую осмысленность, задержавшись на Кларе. Общаться с нами режиссеру не сильно хотелось, и своих чувств он не скрывал.

– Как вам спектакль моего молодого друга? – профессор лукаво улыбнулся.

– Не дотягивает, – поморщился Курляндский.