непросто.
В четвертом классе нам дали задание: «Опиши свою мать», точнее, «маму» – школа испытывала тягу к уменьшительно-ласкательным формам. Боже, прости меня, грешного, ибо я написал: «У моей матери темные волосы и она полновата». У детей иное представление о мере и весе.
Учительница весила сто килограммов и подчеркнула оборот «скорее полновата», надавив на ручку с такой силой, что разрезала бумагу. На полях она высекла слова: «Я бы не сказала». Мама редко соглашалась с системой образования, но в тот раз осталась довольна.
Кроме того, она обладала тем, что добропорядочные граждане определяли как «кхм». Подчеркиваю: «добропорядочные». У менее добропорядочных никогда не возникало проблем с произношением.
Черты ее лица были столь ярко выраженными, что сбивали с толку. Она отличалась, кхм, внешностью. Внешностью человека, кхм, кхм, определенной национальности. Что же это за национальность? – Кхм. Э-э-э.
Должен существовать специальный пунктуационный знак. Графический аналог спазма гортани. Запятая не годится. Запятая – это клин, чтобы перевести дыхание, а тут нужен типографический узелок, выбоина или кочка.
Тяжелый случай с такой внешностью. У меня был знакомый, который использовал формулировку: «N. не то чтобы не похож на Ежи Косинского (4)». Причем N. вовсе не обязательно имел что-либо общее со знаменитым писателем. Он мог быть, скажем, невысоким бочкообразным добряком без ошейника, бриджей и плетки (5), но наделенным ярко выраженным «кхм».
Придерживаясь этой терминологии, моя мать тоже была не то чтобы не похожа на Ежи Косинского. «Теперь-то я уже старая жидовка», – произнесла она в один из дней 1984 года. На самом деле она была тогда моложе, чем я сейчас. Но, несомненно, в ней было «кхм». Такое «кхм» – ого-го!
Когда она умерла, люди написали разные приятные слова. Титулованная подруга напомнила, что в свое время мама была прекрасной студенткой. Ей прочили научное будущее. Все ожидали, что она останется в институте.
А она всю жизнь провела в Центре профориентации в Мурануве (6). Центр менял адреса в пределах района, чтобы наконец въехать в дом у самого Умшлагплаца (7) (сплошные проблемы с Департаментом культурного наследия).
Так что она работала на невидимых руинах гетто. В казенном белом халате – на окантовке выведена фамилия, но фломастер стерся после стирки, – она подсовывала детям шкатулки с затейливыми головоломками. Тесты, снабженные фамилиями немецких профес-соров. Лабиринты. Замки́ с «секретиком». Отверстия в форме геометрических фигур. Карточные колоды с картинками. Хитроумные загадки, проверяющие общий уровень знаний. Подумай спокойно, какой рисунок лишний. У тебя много времени. «Тик-так», – охотно поддакивал секундомер.
Весной она доводила до сведения страдающих девиц, срезавшихся на вступительном экзамене в старшие классы, что еще есть места в тракторостроительном техникуме при «Урсусе» (8).
Бо́льшую часть года мама выступала в качестве кого-то вроде защитника, положенного по закону. Единоличный комитет по спасению несчастных, раздавленных образовательной системой. Адвокат детей на границе нормы, получавших тумаки в течение всех лет школьной геенны. Покровительница неисправимых прогульщиков. Горемык с кривым почерком, лепивших орфографические ошибки, и потому никто – кроме моей матери – не заметил, что они накопили солидные познания на тему взрывчатых веществ, самурайских мечей и генерал-фельдмаршала Паулюса.
В 1987 году она вела войну с какой-то чудовищной то ли химичкой, то ли биологиней. Учительница принадлежала к элите варшавских педагогов, на ее счету было внушительное количество подростковых депрессий, неврозов и попыток самоубийства.
Обсуждая с ней одного из своих пациентов, мама сказала: «Вы беспощадны».
– Какой у тебя богатый словарный запас, – похвалила ее подруга, которой она потом об этом рассказала.
– Мне приходится так выражаться, – объяснила мать. – Не могу же я этой тупой суке сказать, что она – тупая сука.
Мама терроризировала людей, резала им в глаза правду-матку. Не замолкала, когда другим было удобно, чтобы она молчала. Не реагировала на наше «Тсс», «Да ладно, что уж тут», «Не так громко».
Многие называли ее сильной. Пожалуй, это было не так, но она презирала беспомощность. На ее полке стояли «Лекарства современной медицины» (чтобы не обрекать себя на врача). У нее было сто поваренных книг. Блокнот с миллионом телефонных номеров на все случаи жизни. В конце года предпринимались судорожные попытки найти для него сменные блоки, что было не так-то просто из-за какого-то невероятно нетипичного расположения дырочек и скрепляющей пружины. В конце концов раздобыть их удавалось, и блокнот пух от очередных страниц, пока ремешок с кнопкой не переставал застегиваться.
Как сказал дон Альтобелло в третьем «Крестном отце»: «Самый богатый человек – это тот, кто имеет самых влиятельных друзей». Я думаю, он говорил про мастера по починке стиральных машинок и врача, который дает свой домашний номер.
Она учила, что друзья важнее семьи. Что рассчитывать можно только на школьных подруг.
Кроме того, скандалила в киосках. Застав-ляла продавцов вынимать из «Газеты Выборчей» рекламные буклеты. Если те сопротивлялись, то сама трясла газетой – и из нее сыпался дождь листовок, прейскурантов на электротехнику, скидочных купонов и пробников.
Особенно маму раздражали брошюры типа «Святые и чудеса. Часть четвертая: левитация, билокация, исцеления». Таким же пыткам она подвергала периодическую антологию мест паломничеств.
– Но ты не умрешь? – как-то раз спросил я.
– Умру. Все умрут.
– Но ты не умрешь?
– Умру, но только тогда, когда уже не буду тебе нужна.
Мне было пять лет, и поначалу я счел такой ответ удовлетворительным. Переговоры по вопросу смерти – не из легких. Как говорят профсоюзные деятели, я добился максимума из того, что было возможно в данной ситуации. Лишь спустя время я понял, что она поставила мне условие. «Только тогда, когда уже не буду тебе нужна». Ненужная – отмирала. Стопроцентная еврейская мать.
Камни
Тяжелый, бурый, почти черный, формой напоминающий брусок масла. В каждом домашнем хозяйстве был такой предмет: летом он служил грузом для керамического бочонка с зелеными огурцами, укропом и чесноком. Камень моей матери.
Камни отца были бесполезными. Особенно он любил гальку. Со светлыми выпуклыми прожилками. Или красную и пористую. Или белую. Темно-серую.
Он не интересовался геологией. Различал кремень, гранит, известняк с застывшими в нем ракушками. Песчаник для фасада, мрамор для надгробий, щебень для дорожек – он все же был из тех, кто смотрит под ноги. Не мог пройти равнодушно мимо идеальной формы. На море собирал стеклышки и фарфоровые осколки. Никогда не брезговал окатанным водой обломком кирпича. Кирпичный окатыш – совместное творение человека и природы. Это ему нравилось.
Он приносил их в карманах. Привозил из отпусков, а потом, за неимением идеи получше, высыпал в цветочные горшки. В нашем доме каждый
