И вот, наконец, наступил день, когда весь этот маскарад принес мне первые плоды.
Это случилось в начале октября. Ранним утром, пока не проснулась наша прекрасная квартирка, я принял холодный душ, крепко растерся махровым полотенцем, надел чистое белье и подсел к своему письменному столу. За окном медленно кружил желтый лист, в голове моей тоже возникло легкое кружение, пальцы правой руки беспокойно зашевелились, нашарили гусиное перо, на секунду повисло оно над бумагой, потом покачалось над ней и вдруг быстро вывело: «Октябрь уж наступил – уж роща отряхает…» И дальше полетело, полетело вперед, изредка заносясь на поля и оставляя там беглые рисунки. Женские ножки… какие-то диковинные птицы с хищными клювами… мужская голова с бородкой… опять птичьи крылья… Что происходило в этот момент со мной, вы уже знаете, лишний раз описывать не буду. Очнулся я, когда была поставлена последняя точка и перо отлетело на край стола. Еще долго пришлось мне сидеть в неподвижности, пока отдельные части моей плоти медленно возвращались на свои места. Когда сила земного притяжения снова стала действовать на меня, я, с трудом преодолевая эту силу, встал, на чугунных ногах протопал к книжному шкафу, взял с полки второй том сочинений поэта и с этой тяжелой ношей вернулся к столу. На триста восьмой странице я нашел стихотворение «Осень» и стал сверять его текст с моей рукописью. Все было слово в слово. Правда, в самом начале не хватало эпиграфа из Державина: «Чего в мой дремлющий тогда не входит ум?». И в конце… У Пушкина после слов «Громада двинулась и рассекает волны. Плывет. Куда ж нам плыть?» в книге стояли точки, а у меня было:
…какие берегаТеперь мы посетим: Кавказ ли колоссальный,Иль опаленные Молдавии луга,Иль скалы дикие Шотландии печальной,Или Нормандии блестящие снега,Или Швейцарии ландшафт пирамидальный?
Откуда взялись здесь эти странные строчки? Неужели во мне снова победил графоман? Гений вовремя остановил свое перо, навеки вбив человечеству в башку вопрос: «Куда ж нам плыть?»,- а моя жалкая, суетливая рука не удержалась перед искушением бойко зарифмовать примерный маршрут. «Да, Александр Сергеевич,- вздохнул я,- далеко вы не Пушкин…» Однако, чем внимательнее я вчитывался в эти пять лишних строчек, тем яснее начинал понимать, что так – «опаленные Молдавии луга». «Швейцарии пейзаж пирамидальный»,- так мне никогда не написать… Я заглянул в конец тома, в примечание к поэме «Осень», и… снова потерялся в пространстве. На этот раз, правда, я полетел не вверх, к облакам и звездам, а вниз, ломая перекрытия нашего дома, прошибая один за другим геологические слои, пока с головой не окунулся в расплавленную магму… Примечание сообщало, что поэма «Осень» в черновом автографе кончалась точно так, как кончалась она у меня. Рука моя мне больше не принадлежала.
Тысячи пушкинских росчерков, мелких движений пера его, неприметных поворотиков и закруглений, безотчетных проскальзываний и остановок натренировали мою руку так, что она теперь сама, повинуясь одной лишь силе инерции, может воспроизвести все, что когда-нибудь написал ее подлинный хозяин – не я! Господи, какие горизонты засветились вблизи, какие пейзажи показались!.. «Куда ж нам плыть?..» За короткое время – с октября по январь- я восстановил все, написанное Пушкиным и уничтоженное либо временем, либо им самим, либо просто по какому-то недоразумению не включенное в собрание сочинений. Среди этих рукописей была десятая глава «Евгения Онегина», «История Петра Великого», письма к Наталье Николаевне, кишиневские дневники и многое другое… Я работал, прерываясь только на короткий сон. Так продолжалось до девятого февраля.
В этот день у меня кончился запас бумаги. С утра мне отлично работалось, но часам к трем я исписал последний лист. Я подумал, что теперь мне уже не нужна старинная бумага, и решил сходить в ближайший канцелярский магазин запастись обычной.
По дороге я купил пару бутылок лимонада – днем я предпочитал этот напиток чаю.
Я шел по Невскому, по четной его стороне, от Адмиралтейства в сторону. Московского вокзала. И вдруг, почти в самом начале моего пути, когда, миновав дом № 16, я приближался к номеру восемнадцатому,- со мной произошло нечто невероятное и мгновенное. Шок, спазм, удар, приступ. Горло мое охватила узкая горячая петля, изнутри оно опалилось каким-то дьявольским огнем, тело содрогнулось и сделалось легким, казалось, вмиг из него ушла вся влага, жар всех африканских пустынь на секунду коснулся моих щек. Пить, пить, о!.. «Лимонад!» – сверкнуло в мозгу. Я выхватил из авоськи бутылку, зубами сорвал • пробку… Я пил, лимонад проваливался в меня кусками, с каждым глотком возвращались ко мне зрение, слух, разум. Я успокаивался, и сами собой стали сходиться детали, сопоставляться обстоятельства, смыкаться связи… И перед моим внутренним взором просветлилась картина, сцена, в которой мне суждено было стать главным действующим лицом. Я вспомнил, что сегодня 8 февраля, 27 января по старому стилю,- очередная годовщина дуэли Александра Сергеевича Пушкина, что встал он в этот день рано, в восемь часов утра, все утро много писал: потом к нему приехал библиограф Ф. Ф. Цветаев, потом произошла встреча с Данзасом, потом вместе поехали во французское посольство, потом Александр Сергеевич один вернулся домой, потом… Потом поехал в кондитерскую Вольфа и Беранже, пока ждал своего секунданта Данзаса, выпил стакан лимонада… И вспомнил я также, вернее, не вспомнил, а нутром почувствовал, что там, где была эта знаменитая кондитерская – Невский, 18 – теперь располагается «Литературное кафе», около которого я стою сейчас с пустой бутылкой лимонада в холодной руке…
Как я мог забыть такую поворотную дату в жизни Александра Сергеевича!.. Спасибо моему организму, который, как и моя рука, привык жить в пушкинских ритмах,- напомнил.
Я вышел из магазина, взял такси и поехал на Черную речку, к бывшей Комендантской даче, где на месте дуэли Пушкина ныне воздвигнут обелиск. Я должен был почтить память великого поэта в этот день. Стоя перед обелиском, я думал обычную думу – будет ли мне когда- нибудь дано, продолжая труды свои, написать не только то, что написал Пушкин, но и то, что он так и не написал, столь рано, в тридцать семь лет, уйдя из жизни?.. Кругом было тихо, морозно. Ветхое мое пальтишко плохо грело, я собрался было домой… как вдруг! Опять- вдруг. Резкая, нестерпимая, горячая боль вонзилась в правую сторону живота. Будто кто-то сунул мне под ребра раскаленную шпагу. В глазах потемнело, потом на бархатном фоне завертелись красные круги, стал наваливаться зеленый квадрат, мелькнула какая-то длинная фигура с черной треугольной головой, она опускала протянутую ко мне руку, в которой было что-то короткое – не то жезл, не то пистолет… Потом видения растворились. Я вновь увидел, что стою перед обелиском, кругом тихо, морозно, в воздухе ничего не изменилось. Но жуткая боль внизу живота не ушла…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
