Слез не было. Впервые в жизни не было слез. Исполнен мой долг. Я была с ними всегда. Радовалась их радостям, плакала над горестями. Я встретила и проводила каждого, кто родился под этим кровом. Род иссяк. Я — старуха. Но смерть так и не приходила за мной — милосердная смерть, которая положит конец всему.
Он умер.
— Спи, Тарк. Спи. — Нежно… Так же нежно, как когда-то говорила двенадцатилетняя Тарина, успокаивая метавшегося во сне маленького братишку.
Я закрыла ему глаза и завыла, закричала. Слез не было, но был долг. Оплакать Последнего из Рода и…
Что делать дальше, я не знала.
На шум прибежали соседи. Последний из моего Рода был настолько сварливым стариком, что никто не забеспокоился, когда он перестал появляться на улице и вмешиваться во все скандалы деревни — вздохнули с облегчением. А я не могла ему помочь. Мне оставалось только плакать у изголовья умирающего… даже воды, о которой он просил в последние минуты, я не могла подать — если бы и захотела. Ведь я — не человек. Старшая. Одна из самых странных существ Порядка, самых немногочисленных и таинственных. Баньши.
Соседи меня не видели. Меня не было, я не существовала. Не должна была существовать. А вот его заметили сразу, хоть и темно было в доме. Пусть Тарка бросили умирать одного, в похоронном обряде ему не отказали. В нем не отказывали и последнему бродяге.
А я была еще жива.
Отзвучала заупокойная молитва.
Я жива.
Вот гроб опустили в могилу.
Я жива.
Комья начавшей подмерзать земли застучали по крышке гроба.
Я жива.
Мой срок окончился, но я не исчезала. Соседи вынесли вещи и поделили их между собой. Они снесли дом — слишком старый и ветхий. Больше не годящийся для жизни: слишком долго в нем только умирали, и никто не рождался.
Я все еще была жива.
Мой долг, моя жизнь: все закончилось, когда похоронили Последнего в Роду. Но я была жива, хоть и оставалась дряхлой старухой — последней девушкой из этой семьи. Когда умирал ее брат, я плакала не от горя — от радости. Это он обрек ее на одиночество, это он сделал мою любимицу несчастной. Это он прекратил Род — вздорный, злобный старик, всю жизнь копивший деньги и так и не сумевший потратить. Вздорный, злобный, подлый. Он видел мои слезы и мою радость. Мое нежелание помочь. Но теперь его нет. Его нет, а я жива.
Холодно. Осенью всегда холодно. Дом разрушен, я сижу на могиле. Почему я жива? Почему не умираю? Мой Род прерван, мне больше не ради чего существовать. Я должна была уйти вслед за ними, унося с собой память о тех, кого хранила веками, кого встречала и оплакивала, чьи могилы сейчас окружают меня.
Старое кладбище. Надгробный камень. Очень холодный. Не стоило бы сидеть на нем такой старухе, как я. Но я сижу — день, два, три… неделю.
Не может баньши настолько пережить свой Род. Своих людей.
Моя жизнь должна была оборваться вместе с жизнью Тарка…
Воистину, годы помутили мой разум!
Нити судеб, паутина судеб. Дом моей Эйш-тан, Ткачихи, перед чьим могуществом склоняются и Князья, и низшие фейри, и Старшие, и люди. Княгини Судеб, единственной, не принадлежащей ни к одной Семье и весь год владеющей землями смертных. Я висела посреди разноцветной паутины, ожидая… чего? Решения. Решения той, чье слово для меня Закон. Если она ошиблась, моя нить оборвется сейчас. А если нет?..
— Нара. — Она лежала в своем гамаке, сплетенном из судеб, накручивала на палец одну из нитей, — то натягивая, то отпуская, — и ждала. Сколько времени она смотрела на меня, прежде чем заговорить? — Прежде ты мне нравилась больше.
— Великая. — Я с трудом опустилась на колени. — Мой Род угас, а я осталась.
Ткачиха засмеялась.
— Ты все такая же, Нара. Даже свою Эйш-тан подозреваешь в ошибке. Разве я могла пропустить твою нить?
— Нет. — Я продолжала ждать решения хранительницы баньши.
— Твой Род не угас, — раздраженно сказала она. Я никогда не решилась бы появиться на глаза Эйш-тан, если бы не крайняя необходимость. Я всегда злила ее. Я! Злила… ее?! Свою богиню и покровительницу.
— Мой Род не угас, — покорно согласилась я. Кто я, чтобы опровергать слова Княгини? — Ты покажешь мне?
— Встань, — велела Ткачиха. — Подойди ко мне.
Я подошла к гамаку, на котором покачивалась Великая и вновь опустилась на колени.
— Нет, не покажу, — шепнула она, возложив руки мне на голову. — Ты должна сама найти его. Поднимись.
Я выпрямилась, с недоумением ощущая, как легко мне было подняться с колен. Куда девался ревматизм, радикулит? Где старческая подслеповатость?
— Вот твоя нить. Смотри.
Баньши единственные, кто при виде нитей судьбы может не разгадывать сплетенные ими загадки, а видеть судьбу своими глазами. Это страшное знание, но никто из нас не смеет уклониться от долга.
Девушка. Против обычая и погоды она распустила волосы, их треплет ветер. Серый плащ на плечах. Девушка оборачивается, я вижу ее лицо. Обычное человеческое лицо, таких много в любой деревне, в любом городе.
— Это ты, — шепчет Ткачиха.
— Я? — неверяще.
Баньши. У человека не может быть таких глаз — заплаканных, несчастных, видящих судьбу своих близких, судьбу, которую нельзя изменить…
Я.
Девушка стоит в огромной очереди перед воротами какого-то города.
— Вольград, — подсказывает Ткачиха. — Там ты найдешь последнего из твоего Рода.
— Покажи мне его, Великая. — Молю, согретая надеждой. Не прерван! Жив! Мой Род жив. Значит, и я могу жить дальше… Она качает головой.
— Нет. Ты не должна его видеть. Иди, ты сразу поймешь, когда он заговорит с тобой. Иди…
Ветер. Холодный, злой ноябрьский ветер. Я кутаюсь в серый плащ, пахнущий мокрой шерстью, но это не помогает. Меня толкают в спину.
— Не спи на ходу! Или двигайся, или уступай очередь!
Я безропотно шагнула вперед. Огромная очередь сдвинулась на целую телегу, это дало людям возможность подойти на три шага вперед. Мой черед подойдет не скоро, хорошо, если до вечера в городе окажусь.
Внезапное озарение заставило застыть на месте и получить еще один тычок.
Меня видят люди!!!
Ткачиха подарила мне тело из плоти и крови. Смертное тело.
О, нет… что же мне предстоит, если пришлось пойти на такое?!
Тиан
Ушел Листопад, прогорели Осенние Костры, на смену им пришли ледяные ливни и стылый, почти зимний ветер. Зима уже стояла на пороге, заглядывала в окна, грозила людям. Уже недолго осталось до того, как Мать-Стужа ступит на землю, оденет голые ветви в белую снежную шубу.
Скорее бы…
Уж лучше зима, чем такая осень.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
