у окошка и молча рыдать… Она
тебе еще покажет и любовь, и небо в алмазах – тут к гадалке не ходи. – Багира со злостью пнула
пустую консервную банку, попавшую под ноги.
Но Багира все-таки преувеличивала. Потом мы узнали, что Зоя, найдя мое письмо, действительно
рыдала в учительской. Учителя даже думали, не вызвать ли ей «скорую помощь».
. . .
– Багира… а что, если я прыгну в полынью? А потом скажем, что я как бы топилась, а ты меня как
бы спасла?
Мы подошли к заснеженному по колено пруду. Начерпали полные сапоги снега, но не обратили
на это внимания – ноги-то уже часа три как были мокрыми. Вот она, полынья. Черная-пречерная
вода ходит кругами – рыба что ли плеснулась? Лед вокруг тонкий и весь какой-то кружевной – у
моей сестренки такой воротничок на школьном платье. Мы подошли и уставились в воду. Там
глубоко – это понятно. Я начну цепляться за лед – он будет ломаться. Багира не сможет меня
спасти – она куда легче – скорей, это я утяну ее за собой в воду. Тонуть, наверное, не больно,
просто дышать нельзя – и все. Я попробовала задержать дыхание, чтобы представить, каково это –
быть утопленником – и, в конце концов, почувствовала дикую, просто нечеловеческую, боль.
Значит, больно. И потом Багира… за что ей умирать? Ей-то до лампочки прекрасная, загадочная
химичка, вздыхает она, как и положено нормальному человеку, по блондину и двоечнику Димке
из параллельного класса. Не знаю, о чем думала Багира – я просто чувствовала, как крепко она
вцепилась в мой рукав.
– Акела… смотри! Кажется, поздно…
Я повернула голову и обомлела. Совсем рядом, в десяти шагах от нас, стояла химичка Зоя. Но не
одна. Много-много народу стояло. Ребят, взрослых. Петровна стояла – по правую руку от Зои.
Толстая завуч Елена Донатовна в своем пальто из убитых кошек. Зоя засунула руки в карманы и
медленно, точно прогуливаясь по бульвару, подошла ко мне почти вплотную. Откинула со лба
черную прядь.
– Ну здравствуй, Оля! С горки катаешься? – она неотрывно и очень серьезно смотрела мне в глаза.
Тени длиннющих ресниц падали на ее желтоватые щеки. Я подумала, что она хочет меня ударить.
Красивая… какая красивая!
– А в чем, собственно, дело? – Багира встала перед Зоей, отодвинув меня, и наивно попыталась
спасти ситуацию. – Ну катались – и что? Прогуляли – да. Мы… это… болеем… обе.
Впрочем, последние Багиркины слова вряд ли кто-нибудь расслышал, кроме меня – да и я-то
скорей догадалась, чем расслышала. Зоя не ударила меня. И не сказала больше ни слова. Круто
повернулась на каблучках и пошла впереди толпы – маленькая, легкая, точно уравнение в первом
классе. Не оглянулась ни разу.
. . .
Дальше было неинтересно. Дальше Донатовна взяла нас за рукава курток и, словно упирающихся
детсадовцев, потащила в школу. Она уверенно шла по тропинке, а мы по бокам – то и дело
проваливаясь в снег. Донатовна что-то укоризненно втолковывала нам с Багирой, сзади гудела и
напирала толпа, но я ничего не видела и не слышала. Смотрела себе под ноги. Потом мы с
Багирой сидели в учительской, и математичка Петровна гладила меня по голове и шептала: « Все
обойдется, дурочка… Скоро все всё забудут, вот увидишь!» Пришла тетя Галя, мама Багиры, хотела
забрать нас обеих, но меня не отпустили с ней. Багира заявила, что тогда тоже никуда не пойдет –
и мы опять сидели в учительской – уже вместе с тетей Галей. Наконец, приехала моя мама и,
отвесив пару подзатыльников, забрала меня домой. Вечером она рассказала мне, что тоже в
моем возрасте была влюблена в женщину, с которой познакомилась в больнице. Та женщина, из
больницы, была сильно старше и неизлечимо больна – рак, наверное. Мама навещала ее,
приносила цветы. А однажды пришла с цветами, а ей сказали, что… (в этом месте мама запнулась,
я это хорошо помню), что цветы больше не нужны, одним словом. Мама не спросила, где
похоронили умершую. Шла домой, помахивая никому не нужным букетом. А потом, кажется,
начался дождь.
Багира оказалась права только в одном – историю с письмом действительно тотчас узнала
вся школа. Теперь я общалась только с Багирой и с Петровной. Потом, спустя где-то месяц, нас с
Багирой сильно избили. Начали цепляться к Багире, а я подошла и врезала половой тряпкой по
лицу самой отчаянной заводиле. Били так, что места живого не осталось. Спасла нас, как ни
странно, Танька Полянская – здоровая мужиковатая и уже судимая девятиклассница, которой
отчаянно боялся весь район. Подошла, разогнала всех ленивыми пинками, подняла нас с Багирой
со снегу: «И вы тоже валите отсюда!»
Потом я, случайно проходя мимо учительской, услышала какой-то бурный спор – и
волшебный, хриплый голос Зои посреди него. Остановилась, блаженно закрыла глаза.
– Вы, Зоя Александровна, ведете себя просто безобразно, – это говорила математичка Петровна.
– Дети есть дети, с ними всякое бывает. Но натравливать своих учеников на двух девчонок –
просто низость… да-да, низость, давайте уж называть вещи своими именами!
Вконец оглушенная, я отошла от двери. Значит, о драке знали эти, в учительской. Странно, ведь
мы с Багирой вроде бы не трепались никому. Какое-то время думали отловить обидчиков
поодиночке и вздуть хорошенько, но потом отказались от этой затеи: уж кого-кого, а нас с
Багирой точно постарались бы отправить в зону – и на подольше… Так, чтоб ни слуху, ни духу, ни
кровинки с лица, ни предсмертного письмеца. Я ничего не сказала Багире о том, что услышала в
учительской. Она ведь и без того отчаянно ненавидела Зою с того раза. Называла ее почему-то
«Маргарита-в-отставке».
. . .
Школу мы благополучно окончили и получили свои аттестаты. Петровна, как и обещала,
великодушно «нарисовала» нам с Багирой по «четверке». По нашей Петровне мы скучали крепко,
поначалу то и дело заявлялись к ней в школу. С цветами, конечно. Я вскоре начала притаскивать
газеты и журналы с опубликованными стихами. Петровнушка радовалась и гордилась нами. В
первый раз, когда мы пришли к ней, она спросила, подмигнув мне: «Хочешь увидеть Зою
Александровну? Она будет рада…» Багира напряглась и посуровела лицом. Я сказала:
– Нет! В другой раз как-нибудь…
Петровна засмеялась:
– Стесняешься? Хочешь, вместе зайдем к ней? Покажем ей твои стихи в журнале…
Я отрицательно помотала головой. Я не стеснялась. Я и вправду не хотела больше видеть ту, из-за
которой так недавно собиралась умереть.
