Петербург, величайшее творение Петра I, «самый умышленный и отвлеченный город в мире» (Достоевский), наделен многими значениями. Для Белого искусственно созданная столица олицетворяет, помимо прочего, разум, порядок, симметрию, укрощение стихий человеком, самодержавие Романовых и Запад. А злые апокалиптические силы ждут возможности поглотить Петербург. Природа, темные пролетарские массы, революция и дионисийский разгул — все они угрожают смести его в бурные воды Невы. Но самую большую опасность представляет Азия, Восток, чьи монгольские воины разорили Россию семью веками раньше и снова стоят в полной готовности выступить в западный поход. Поражение царской армии на Тихом океане в 1905 г. было предвестником еще более смутных времен. «…Уж проснулся Китай; и пал Порт-Артур; желтолицыми наводняется приамурский наш край; пробудились сказания о железных всадниках Чингиз-Хана….Но послушай, прислушайся: топоты… Топоты из зауральских степей. Приближаются топоты»{2}.
Андрей Белый не был единственным поэтом Серебряного века, который видел надвигающуюся с Востока опасность. Как и в Западной Европе эпохи fin de siècle, желтая угроза завладела впечатлительными умами поэтов той эпохи. Подобно своим французским современникам, они одновременно испытывали ужас и восхищение перед экзотическим и зловещим Востоком. Но если в жилах Шарля Бодлера, Шарля Мари Жоржа Гюисманса, Жерара де Нерваля не текла азиатская кровь, то русские символисты полностью осознавали доставшееся им восточное наследие. С одной стороны, как видно из приведенного выше отрывка, глубокое предчувствие опасности, характерное для западной литературы того времени, проявилось в таких романах, как «Петербург», в форме атавистического страха перед новым татарским Армагеддоном. Но при этом излишняя впечатлительность привела к тому, что русские в эпоху Серебряного века подчеркивали свои — реальные или воображаемые — родственные связи с Востоком.
Такое крайне амбивалентное отношение к Азии — как к враждебной разрушительной стихии, с одной стороны, и как к части собственного российского наследия, с другой, — пронизывает и роман Белого. («Петербург» — вторая часть незавершенной трилогии под рабочим названием «Восток или Запад?».) Желтый в нем — преобладающий цвет, по улицам снуют «монгольские рожи», и многие герои связаны с Востоком. Род Аполлона Аполлоновича — ретрограда и бюрократа — идет от киргиз-кайсацкой орды. Хотя любовь Аблеухова к математической точности и «государственной планиметрии» свойственна исключительно европейской ментальности, его сын возвращается к своим азиатским корням. Николай Аполлонович увлечен тибетским буддизмом, а по ночам видит в своих беспокойных снах Конфуция и Чингисхана. Он слоняется по своему кабинету в бухарском халате, туркестанской тюбетейке и татарских шлепанцах — так «блестящий молодой человек превратился в восточного человека»{3}.
«Петербург» — это лучшее литературное произведение, написанное под впечатлением катастрофической для России войны с Японией 1904—1905 гг.{4}. Но это ни в коем случае не военный роман. В отличие от таких хорошо известных книг, как «Цусима» матроса-радикала Алексея Новикова-Прибоя, Белый полностью игнорирует военные действия на Дальнем Востоке. Его импрессионистское повествование сосредоточено на том, как поражение в войне повлияло на город, находившийся вдали от сражений. Автору прекрасно удается описать смятение в умах жителей столицы после унизительного поражения царизма на Тихом океане, а также зарождающиеся революционные беспорядки, которые грозят распространиться и уничтожить самодержавие. Что еще более важно, роман «Петербург» напоминает о том, что русским людям Восток представлялся по-разному — это и объект завоевания, и напоминание о монгольском нашествии, и неоспоримая часть собственной генеалогии. Именно по этой причине роман Белого представляет собой прекрасную отправную точку для изучения событий, приведших к войне с Японией.
* * *
В 1895 г. Япония неожиданно одержала победу над Китаем в короткой войне. Российская дипломатия, которая до того более десятилетия пребывала в спячке, внезапно оживилась. Николай II только что пришел к власти, и Дальний Восток волновал его воображение. Беды Срединного царства обещали честолюбивому молодому царю богатые возможности. Подобно коню Андрея Белого, его империя взлетела ввысь и устремилась на Восток.
В течение последующих девяти лет Россия стремительно продвигалась вглубь Азии. Однако путь ее был крайне извилист. Сначала в 1896 г. царь заключил военный союз с Китаем, пообещав защищать Срединное царство от других держав, желающих захватить его владения. В следующем году Петербург резко изменил курс, захватив несколько лакомых кусочков на Ляодунском полуострове неподалеку от самого Пекина. Три года спустя, в 1900 г., Россия как будто вернулась к прежней политике и заявила, что будет помогать Китаю, охваченному Боксерским восстанием. Казаки неожиданно вступили в потомственные провинции династии Цин в Маньчжурии. Хотя официально царское правительство обещало вывести войска, на самом деле создавалось впечатление, что оно намеревается аннексировать этот регион и даже как будто вынашивает замыслы относительно Кореи. И, наконец, в начале 1904 г. Россия вступила в войну с Японией, неожиданную и нежеланную почти для всех.
Откуда такая непоследовательность? Многие российские наблюдатели как до, так и после революции 1917 г. считали, что причиной тому была коррупция угасающего императорского двора. По их мнению, Дальний Восток вдохновлял теневых наперсников царя и его министров на различные противоречащие друг другу корыстные планы. Одним из первых, кто начал искать «козла отпущения», был бывший военный министр генерал Алексей Куропаткин. Через четыре года после поражения русской армии он опубликовал описание этого конфликта и его истоков под названием «Русская армия и японская война»{5}. Пытаясь спасти свою репутацию, генерал выдвинул предположение о том, что причиной фиаско русской армии явилась провокационная деятельность лесной концессии на реке Ялу. Это русское предприятие было расположено рядом с северной границей Кореи и находилось под покровительством приближенного к Николаю II капитана гвардии Александра Безобразова.
Через несколько лет русский историк Борис Глинский выразил похожие взгляды, опубликовав «Пролог Русско-японской войны» — подробную историю дипломатии предвоенных лет{6}. Подзаголовок книги — «Материалы из архива графа Витге» — дает представление о ее сильных и слабых сторонах. Бывший министр финансов Сергей Витте предоставил Глинскому доступ к своим личным архивам, что позволило историку собрать богатый и интересный источниковый материал. В то же время дружеские отношения с Витге заставили Глинского согласиться с тем, что виной всему были «интриги Безобразова»[1].
«Россия в Маньчжурии» Бориса Романова — лучшая из известных работ, излагающих подобные взгляды{7}. Эта книга была опубликована в Ленинграде в 1928 г, — во времена относительного академического либерализма, когда многие ученые все еще пользовались довольно свободным доступом к дореволюционным правительственным архивам. Будучи представителем петербургской школы, в которой большое значение придавалось тщательному и критическому изучению источников, Романов постарался в полной мере использовать благоприятную возможность (архивы Военного министерства все же были закрыты). Как и «Пролог» Глинского, «Россия в Маньчжурии» Романова содержит подробный анализ российского присутствия на Тихом океане, а также исчерпывающее описание политики Витте и махинаций Безобразова.
Однако у Бориса Романова другая демонология, чем у Глинского. Его злодей — это бывший министр финансов С.Ю. Витте, который являлся главной фигурой в событиях на Дальнем Востоке до своей отставки в 1903 г. Он предстает хитрым и тщеславным и, по мнению Романова, в значительной мере несет ответственность за то, что империя оказалась вовлечена в столь рискованное предприятие. Так, политика, которую министр финансов проводил в этом регионе, включая строительство Транссибирской магистрали — «приводного ремня машины мирового империализма», и его безответственная дипломатия в Восточной Азии в значительной степени заложили основу конфликта. При этом Романов также указывает на «милитаристскую клику», возглавляемую капитаном Безобразовым, которая, как он утверждает, непосредственно спровоцировала Японию на войну.
Монография канадского ученого Дэвида Макдональда «Объединенное правительство и внешняя политика в России» — это наиболее объективная трактовка событий из числа тех, что не обходятся без поиска козла отпущения{8}. Большая часть труда Макдональда рассказывает о политике правительства после поражения империи на Тихом океане. Однако в первых трех главах описываются бюрократические распри в предшествовавшие войне годы, которые, как утверждает Макдональд, и послужили причиной губительных дипломатических шагов Санкт-Петербурга.
