Наш знакомый Р. — весьма преуспевающий бизнесмен со всеми прилагающимися к этому состоянию атрибутами: собственным делом, в котором ему нет в городе конкурентов, с автомобилями, роскошным офисом, облюбованным однажды столичными киношниками для съемок каких-то эпизодов фильма «из современной русской жизни». Человеку со стороны, поверхностному наблюдателю может показаться, что он имеет дело с чудаковатым нуворишем — помогает детским домам, опекает авторов-горемык и дает деньги на публикацию их опусов, финансирует какие-то издательские проекты, религиозные мероприятия и т. д. и т. п.
Первое же близкое общение с этим радушным, по-старорусски хлебосольным и гостеприимным человеком заставляет задуматься над его «странностями» и понять, что для него, своеобразной белой вороны русского делового мира, «главная престижная ценность не закреплена за деньгами». Это обнаруживается в тот момент, когда Р. начинает говорить о своем небольшом собрании старинных книг и показывать его.
Эти книги являют разительный контраст с лакированной краснодеревной обстановкой делового кабинета успешного предпринимателя. Покоробленные переплетные доски со сморщившейся, местами потрескавшейся и даже совсем порванной кожей, разбитые временем и человеческим небрежением книжные блоки, отстающие от них корешки, обнажающие мощную, как спина тяжелоатлета с напряженными мышцами, старинную сшивку книжных тетрадей «на жгутах», ветхая пожелтевшая и закапанная свечным воском бумага, на которой на просвет видны диковинные изображения-филиграни — все это кажется неуместным, инородным, чужим среди полированных столов для деловых совещаний, телефонных аппаратов, факсов, компьютеров и принтеров, наградных и благодарственных грамот на стенах. Но хозяин, любовно оглаживая, как породистых скаковых лошадей, свои книжные сокровища, начинает говорить удивительнейшие вещи…
Оказывается, что он — из старообрядческой семьи, родился в селении, где все отрицали «Никоновы новины», придерживались «веры отцов и правдедов» (удивительно соединение в одном слове понятий о предках и правде! О великий, могучий!). И, конечно, ежевечернее чтение: Псалтири, житий святых из Пролога, поучений отцов церкви и особо среди них — Слов Иоанна Златоуста… Первейшим предметом домашнего обихода были старинные книги — по ним служили в избах церковную службу, венчали брачующихся, отпевали умерших; по ним же, водя по строкам деревянной указкой из лучины, обучали детей грамоте. Часто в прежние времена случалось так, что ребенок из старообрядческой семьи приходил в светскую советскую школу и считался неграмотным, хотя церковнославянский текст читал легко, с выражением и пониманием. «Дак ведь тятенька учил меня по Псалтири! А по-советски я неграмотный!» Р. был одним из таких детей.
* * *
Быть старообрядцем — значит необычайно высоко чтить авторитет книги. Старообрядцы не просто единственная категория русского населения Сибири, которая бережно хранит «древлие книги», передавая их и заключенные в них мысли, чувства, знания из поколения в поколение; они — единственные, кто упорно продолжают от руки переписывать книги, переплетать их в надежные кожано-деревянные переплеты, поддерживая тем существование своеобразных средневековых скрипториев — мастерских по изготовлению книг (и это — на пятом столетии существования на Руси типографского печатного станка!). Старообрядцы — единственные, кто сумел сохранить типично средневековые отношения человека и книги.
Много десятилетий имея дело со старообрядцами и их книгами, удивляешься тому, что в их среде, кажется, нетрудно прослыть книгочеем и книжным знатоком. Но необычайно редко встречаешь старообрядца, у которого множество личных книг; обычно тех, которые держат у себя в доме, которые читаются ежедневно — две-три, много — пять книг. Всю жизнь читает пять книг, но — книгочей!? Беседуешь с ним — действительно, многомудрый собеседник с живыми до глубокой старости глазами и богатейшей речью, которую все реже и реже встречаешь в обыденной жизни.
— Да какие книги? Мы малограмотные, почитываем вот Псалтирь да Евангелие, по праздникам — сборничок письменной, в нем поучения и слова из Пролога — еще от тятиного отца остался, сам его и переписывал…
Две-три книги могут всю жизнь окормлять духовно? Тогда какого же немыслимого уровня духовности достигли сегодня мы, имеющие дома сотни и сотни книг — часто повернуться невозможно из-за них?
Оказывается, дело не в количестве книг, а в способе чтения.
Сегодня мы берем новую книгу и, «проработав» ее, ставим на полку — всю нужную информацию (в том числе и духовно-эмоциональную) мы вычерпали из этой книги — вычерпали, и неизвестно, когда и для чего снова снимем ее с полки; вполне может быть, возьмем ее для того, чтобы освободить место для другой подобной книги.
Можно возразить против такого понимания современного процесса чтения и привести в пример любые любимые книги (классику, например, поэзию), к которым обращаемся многократно. Но многократное обращение к любимой книге (речь не о подручном повседневном справочнике, а о книге, о которой думаешь как о дорогом тебе человеке!) таит в себе, как кажется, чудом и только локально сохранившийся реликт именно средневекового отношения к книге.
Такое отношение к книге и чтению подразумевает не получение «новой информации» — какая может быть «новая информация» в книге, которая содержит вечные, неизменяемые Божественные истины, истины, дающие истинный смысл земному человеческому существованию и приуготовляющие его к вечной жизни?! Это содержание твердо усваивается с первых разумных шагов по жизни.
Тогда в чем же в таком случае смысл чтения, где та необходимая новизна чувств, мыслей, знаний, которая притягивает человека к книге и которая заставляет его каждый день ждать и жаждать встречи с ней? И в этой связи вспоминается трогательнейшая в своей наивности и потрясающая до глубины души своей человечностью и твердостью единожды и навсегда сделанного выбора надпись на одной из сибирских рукописных книг: «Доживу ли я до будущаго года, буду ли читать эту книгу?»
Нет-нет, не получение новых сведений, новой информации. Новая информация — в жизни человека, в каждом прожитом им дне. И эту «новую информацию», получаемую с каждым днем жизни, человек несет к книге с ее вечными истинами. Ею, ее неизменяемыми и незыблемыми, неподвластными времени мерками измеряет он каждый свой прожитый день, свою земную жизнь. Книжная «информация» становится критерием Добра и Зла, нравственным ориентиром человека, мерилом его личности, его дел, его жизни…
И читает такую книгу человек, понимающий, что это не просто чтение, и не чтение вовсе в нашем нынешнем представлении — человек из священного сосуда под названием Книга извлекает Слово — ту Божественную субстанцию, при помощи которой сотворен мир, все сущее, сам человек. «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет» (Быт., 1, 3); «В начале бе Слово, и Слово бе к Богу, и Бог бе Слово» (Иоанн, 1, 1).
Надеюсь, что тот же порыв к самопознанию и в феномене нынешнего нашего обращения к давно читанным книгам. Мы меняемся с течением времени, и нам, может быть и неосознанно, важно определить, измерить «уровень» своего изменения, своего роста или падения с момента последнего прочтения той или иной книги. Кажется, что здесь тот же средневековый тип связи человека с книгой.
* * *
Человеку средневековья и позднейших времен книга является в разных ипостасях: она — «очи духовные», «разумное видение», «податель добродетели», «услада знания», «кормчий в путешествии по морю житейскому», «мудрый наставник» — такие эпитеты прилагают люди к книге. Чтение же служит главным средством их духовно-нравственного совершенствования; оно, это чтение, является проводником Царства Божьего как царства духовного в мирское устроение. «Господь созда Премудрость и даст ю любящим ея, да прилежат прочитанию. Василий Великий рече: “Аще кто очистит сердце от земнаго мудрования, на таковых белых сердцах, яко на хартиях, Святый Дух написует догмат святых словеса”…» — пишется в старинном рукописном фолианте, в большой композиции, посвященной книгам и их «почитанию». А в заключение совет: «Вот и нужно часто Писание прочитати и заповеди Христовы исполняти». Чтение для людей прошлого оказывается непреложной частью главных христианских правил.
* * *
Книга в жизни русского человека, пришедшего осваивать сибирские просторы, зачастую занимает едва ли не главное место — она выполняет роль духовного окормителя. Внушительная коллекция рукописных и старопечатных книг средневековой традиции, имевших хождение в Сибири на протяжении нескольких веков, собрана в ГПНТБ СО РАН — сибирской академической библиотеке. Русские люди с XVI века осваивали восточные территории, и при отсутствии священства, в обстоятельствах сурового сибирского бытия оказалось, что книга брала на себя обязанность поддерживать дух человека и разделять его радости и заботы. В связи с этим в сибирских рукописях средневековой традиции часто уделяют особое внимание описанию самого акта чтения. Здесь сибиряки следуют обычаям и приемам древнерусских книжников, хорошо известным по книгам «Измарагд» (греческий драгоценный камень смарагд), «Златая цепь», «Маргарит» (по-гречески — «жемчужины») — литературным сборникам для «душеполезного чтения», многочисленным учительным сборникам. Это превосходные, исполненные в жанре классических аллегорий «этюды» о чтении как абсолютной ценности бытия.
