Разные, словом, были люди и по разным причинам посещали они консультацию. Народный судья Пильгунов, проработавший в районе лет десять и знавший всех, кто ходит по судам и другим подобным учреждениям, встретив иного из них возле моей консультации, спрашивал с этакой добродушной подначкой:
– Что, Агейчик, снова делиться идешь? Так куда же тебе, старому, делиться, куда тебе молодуху за себя брать, тебе сколько уже лет («Кольки тебе гадов?!»), лет семьдесят? Так разве ж она будет тебе варить борщ, как твоя Юльца?
Или еще так:
– Агейчик, а скажи ты мне: есть Бог на небе? – это по поводу того, что в последний раз старик так измолотил,свою несчастную Юльцу, что при этом сам приобрел плечевой вывих, ставший к тому же хроническим: как только снова замахнется на жену, так рука вылетает из сустава, такое несчастье! – Ти есть Бог на небе, ти его нема? – И сам же отвечает: – Есть!
Добряк Пильгунов часто заходил ко мне в консультацию, расспрашивал о моих делах и считал необходимым по праву старшего предостерегать меня от опасностей, которые, по его мнению, подкарауливали меня на каждом шагу. Вообще в то время наставляли и предостерегали меня решительно все. Хитрющий мужик Степан, судебный исполнитель, посмеиваясь в усы, которых у него не было, говорил: «Пропадет парень, совсем ведь еще молодой, поломает голову!». Но две женщины, делопроизводитель и секретарь судебных заседаний, смотрели на мое будущее более оптимистично: «Пооботрется! Главное, чтобы попалась хорошая девушка и тогда все будет хорошо». И поскольку своих взрослых дочерей у них не было, они деятельно сватали мне всех «хороших девушек», со всего района.
…Мой первый приемный день, Я (очень хорошо помню, как я его ждал и как к нему готовился. Сбегал в хозмаг и купил метров полтора красной бязи для письменного стола, точнее, маленького хозяйского кухонного столика, без нее он выглядел бы ужасно, а в суде выпросил старый чернильный прибор и пишущую машинку.
Машинка была тоже очень старой, еще, видимо, трофейной, немецкой и предназначалась для сдачи в утиль, но умелец Степан за бутылку водки отлично мне ее починил и даже выкрасил зеленой масляной краской – буде Пильгунов передумает, пожалеет, что отдал адвокату совсем еще хорошую машинку и захочет взять обратно, так чтобы он посовестился, а, может быть, чтобы вообще ее не узнал… Напрасные надежды! Узнал ее Пильгунов с первой же секунды как только ее у меня увидел и даже сразу догадался о причинах Степанового усердия, но машинки не отобрал, Степану же при случае заметил с присущей ему мягкой иронией:
– Ах, Степа, Степа! Такое бы тебе усердие, когда ты за свою советскую зарплату работаешь! А, Степа?
А поскольку честного Степана этот намек слегка задел и тот начал бормотать что-то вроде «Да, ну вас, Тихонович, я же за так, я просто чтобы помочь парню» и тому подобное, он не преминул добавить уже и несколько жестче:
Конечно, за так, Степа! «За не так» ты и сам суд можешь кому-нибудь подарить, выкрасив в зеленый цвет… Хотя почему в зеленый – другой краски у тебя в кладовке не осталось?
Да, чуть было не забыл рассказать о вывеске. Местный художник, которого я отыскал в доме культуры, никак не мог понять, что такое вывеска для солидного районного учреждения и сотворил мне какое-то ярмарочное чудо. С художником у меня едва не возник конфликт. Я долго ему объяснял, что все эти намалеванные им завитушки мне ни к чему, ни к чему и щиты с мечами – это символика не нашего министерства, он же не возражал против того, чтобы убрать мечи, хотя и не мог понять, почему, если они подходят прокурору, не подойдут мне. Вообще, мне кажется, он счел меня привередником и сквалыгой: недавно он сотворил вывеску местному парикмахеру Сенкевичу, так Сенкевич не так к нему придирался, а заплатил вдвое больше!
И вот когда, наконец, со всем этим было покопчено – у меня была консультация и на ней вывеска, а в самой консультации почти начальственный стол и все, что для него полагалось, я сел за этот стол и принялся ждать своего первого посетителя.
И дождался. Хотя и пришла она (это была женщина) только на другой день, часов этак в семь утра, когда я еще находился в постели. Дико забарабанила в дверь, закричала:
– Ти есть хто в хаце? Аблыкат?! Ти гэта тут аблыкат?
Это была большая рыхлая женщина неопределенного возраста, у нее была обложная грудь, бесцветные водянистые глаза и одышка. Она пришла ко мне, потому что ее оставил муж. Сразу после свадьбы, которая длилась неделю и которую она устроила на собственные деньги, он ушел к другой, и она прибежала ко мне (скорее всего, именно «прибежала»), чтобы, с моей помощью получить эти деньги назад.
– А як жа ж?! Няхай сплачываиць! – убежденно заключила она при этом так глубоко вздохнула, что из ее груди вырвался целый аккорд всхлипывающих, свистящих звуков.
Подробнейшим образом я попытался ей объяснить, почему взыскать расходы на свадьбу нельзя (тогда было нельзя, во всяком случае: свадьба – обряд, устраивать ее никакими законами не предусмотрено и прочее), она внимательно меня выслушала, не противореча и даже время от времени кивая головой как бы в знак торю, что полностью со мной согласна, а потом опять вздохнула.
– Дык няхай со мной спиць!
– Как, как? – не понял я.
– Як из бабой! – пояснила она. – Няхай живець со мной, кали ня хочиць сплачываць. А як жа ж?!
Вот тут я уже прямо-таки взметнулся.
– Нет, вы… вы понимаете что говорите? Как же я его могу… Могу заставить его?… Насильно, что ли?!
Но она оставалась совершенно спокойной.
– Дык няхай сплачываиць!…
Нет к тому времени я не был совсем уже желторотым юнцом, которого подобные вещи могли повергнуть в ужас. За два года, что прошли после окончания университета, я успел поработать следователем в прокуратуре и литработником в одной областной газете, часто бывал в командировках, где перевидал множество самых разных людей: от важных председателей колхозов, «героев труда», за которых писал их статьи, до рядовых колхозников, от самоуверенных секретарей райкомов, полуграмотных профессоров обществоведения, которым их статьи правил, до вечно ссорящихся друг с другом учителей – да Бог знает, с кем только не сводила меня за это время жизнь! От нее же я успел получить и первых своих несколько оплеух и притом весьма основательных. Совсем желторотым птенцом я уже, словом, не был. Но чтобы встретиться с таким вод человеческим чудом – это у меня было впервые. И я растерялся.
– Вот видите, – снова попытался я объяснить своей клиентке и даже для чего-то поднял при этом указательный палец, – видите, как неправильно вы поступили? Свадьба нужна была вам обоим, так? А потратились на нее только вы. Разумно это? Хорошо?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
