уже утечёт.
— Не утечёт. А если и утечёт, то не сильно. Считай, если пять дней там, а тут… два года, говоришь?
— Я даже точнее тебе скажу. Был декабрь восемьдесят первого, число двенадцатое, что ли. Если совсем точно — это дневники надо доставать.
— А ты писала?
— А как же!
— М-гм. Получается… допустим, округлим слегка… семь месяцев да двадцать четыре…
— Тридцать один.
— Ага… Девятьсот пятьдесят дней условно.
— Делим на пять.
— Коэффициент сто девяносто. Ну-ка, восемьдесят лет умножай на триста шестьдесят пять и подели на сто девяносто.
— Ну, ты нашёл компьютер! Это листочек нужен, столбиком решать…
Мы посчитали, получилось сто пятьдесят три дня.
— Слушай! А я ведь на неделю позже тебя померла!
Мы уставились друг на друга.
— Тогда у этого мира скорость временно́го потока ещё выше! В любом случае, думаю, там всё ещё будет интересно. Давай, рассказывай, что ты тут успела наворотить.
— Ну, чё ты сразу…
— Да я ж тебя знаю. Не сможешь ты спокойно сидеть.
Я подпёрла щёку рукой.
— Да, ты понимаешь… Помнишь, мы обсуждали как-то: прилагай какие-то усилия — не прилагай… Это ж как камешки в пруд кидать. Или ещё хуже — в море. Ну, рябь пойдёт. Товарищ Архимед обещался, конечно, аж Землю перевернуть при условии предоставления соответствующих технических условий[4].
Вовка хмыкнул.
— А вообще, как по ощущениям? Я, к сожалению, никаких особых сведений о данном времени не помню. Исключительно детские воспоминания, семья, игры…
— Да я вот тоже. Единственное, чётко помню: как пошли талоны — и всё больше и хуже с каждым годом. Ни разу такого не было, чтобы талоны — и вдруг на что-то да отменили! Только накручивалось всё как снежный ком, вплоть до девяностых, когда уже СССР развалился и цены отпустили. А тут, глянь — норму на масло повысили, суповые без талонов, даже сосиски появились! Ты помнишь, в нашем детстве сосиски — это ж такой деликатес! Даже если они в магазине лежали — только по справкам, для диабетиков.
— Ну да, было такое.
— А тут, я смотрю — наши покупают кое-когда. Изредка, конечно, но бывает. Джинсы эти тоже. Ты одесские джинсы видел?
— Видел, соседка у нас купила, носит. Весь двор завидует.
— Сама носит? — поразилась я. До этого времени все, о ком шла речь в связи с джинсами, не выходили из разряда легенд.
— Конечно, сама. Ты чё, там очередь на пол-Урицкого стояла! Почище, чем в мавзолей.
— Ты аккуратно давай с мавзолеями.
— Думаешь, товарищу майору не понравится, он примчится на чёрном воронке и нас арестует, что ли?
Я фыркнула:
— Кому мы нафиг нужны, арестовывать! Просто риторика тут такая… специфическая. Где-то уважительно надо, где-то с пафосом. А то будут на тебя странно смотреть, ну… типа ты совсем не шаришь. Смекаешь?
Вовка засмеялся.
Боже, наконец-то кто-то начнёт понимать мои шутки из будущего![5]
— Ладно, я сильно постараюсь соответствовать. Давай, теперь рассказывай про планы. У тебя ведь есть какой-то план?
— Был план, — призналась я. — Самый примитивный. План выжить. Поначалу я как прикинула, что «на нас надвигается гигантская задница» девяностых, судорожно искала способ заполучить кусок земли, чтоб с голоду не сдохнуть. Я и с публикациями в какой-то степени из-за этого поторопилась. Думала, в деревне дом с участком купим — а тут такие новости с этими дачами! Вот, кстати, тоже этого не было. Дачи раздавать начали как раз под развал СССР. Ну и когда написали, что можно за дополнительную плату, я с разгона хапнула пятьдесят соток.
— Ни хер-р-ра себе!
— Ага. Там как раз сейчас бригада строит. Хочешь посмотреть?
— Далеко?
— Да вообще рядом. Отсюда, может, три километра. Мы ж через лес срежем.
— А пошли!
Я рассудила, что раз бабушка заперла меня снаружи, то под дверями ей стоять не придётся, закрыла двери своими ключами, и мы пошли.
Мне страшно хотелось хохотать и скакать, и я не могла удержаться, чтобы Вовку не разглядывать.
— Забавно. Ты такой маленький. Непривычно, ужас.
— Ты сама-то карабатулька мелкая. С хвостиками…
— Это ты меня ещё с бантиками не видел. Я буду ваще королева!
Мы шли, держась за руки, счастливые, как два дурака.
— Слушай, а как ты меня маме представишь? — спросил вдруг Вовка. — С какой радости ты вдруг привела левого мальчишку показывать свои строения и все эти… — он покрутил в воздухе пальцами.
Я на минуту задумалась.
— О! А мы даже и врать не будем. Мы тебя заявим как заинтересованное лицо. Как будто я нашла единомышленника по сельскохозяйственной линии. Будешь членом моего юннатского объединения? Я тебя представлю как специалиста-зоотехника. Юного, конечно же, а? — я победно на него посмотрела.
— Кстати, вполне вариант. Кого выращивать будем?
— Да как обычно: курей, кролей, коз. Хрюнделей.
— На сколько голов рассчитывала?
— На максимум, исходя из заявленных норм. Ты читал, там какие строгие правила? Вот посмотришь, офигеешь. Главное дело — где хороших коз взять?
— Я у деда спрошу. Наверняка, где-то выписать можно.
За разговорами мы постепенно дошли до лесничества, от которого в сторону садоводств в лес сворачивала теперь уже не тропинка, а широченная тропа.
— А дороги-то нету, — оглянулся Вовка.
— О! Её когда себе построят! Лет через семь-восемь.
— Ну, раз дела по-другому пошли, глядишь, и дороги раньше появятся. Землю режут, движение растёт, она тут прямо просится.
— Ну, так-то, да.
В лесу было классно, а народу, наоборот — мало; даже если люди и шли, то все на некотором расстоянии, и можно было уже не изображать чинность-важность, а поскакать вокруг Вовки в своё удовольствие.
— Какая ты маленькая, смешная.
— Это я уже большая! Скажи спасибо, что я в восемьдесят первый в Мегет не явилась со своим вызовом.
— Спасибо! — очень серьёзно ответил Вовка. — Это были пять тяжёлых
