Читаем без скачивания Школа - Яцек Дукай

Мужчина похлопал себя по карманам, нашел жевательную резинку. Одну пластинку сунул себе в рот, вторую подал тебе, но ты не взял.

— Ммм, ты меня уже достал. За те бабки, что мне здесь платят, мне не хватит даже на лечение всех тех неврозов, которых тут нахватался. Прихожу домой и на собственного сына гляжу как на преступника. Черт бы все это подрал! И Клер тоже уже не выдерживает. Вчера говорит мне: парень, ты выбиваешься как старый ковер, еще немного, и от тебя только тряпка останешься. Выбиваюсь, вытрепываюсь — врубаешься, малыш? Тряпка, вот что. А потом еще иду на работу и выдавливаю из трех дошколят подробности изнасилования. Господи Иисусе, да мне сотню кусков должны приплачивать за производственную вредность! Вот ты понимаешь? — любой сукин сын с кокой на углу в день получает больше, чем я за месяц. А старик на меня еще и вопит: если хоть раз прихвачу тебя на посту с никотином в лапе, так вылетишь в две минуты! Так я, блин, завтра зайду к нему в кабинет с дымящейся сигаретой в зубах, и пускай меня выгоняют. Бля, вот это будет классный денек…

— Пуньо.

— Ччего? Что ты сказал?

— Пуньо. Меня зовут Пуньо.

СЕЙЧАС

Пуньо спит в прошлом. Там он еще видит. Там он все еще человек. Совершенно слепым он был бы лишь тогда, если бы его лиштли воспоминаний, образов, только они не могут провести селективную амнезию с такой же точностью. Так что в прошлом он еще видит. Имеется два Пуньо, и каждый из них чужой для другого. Кто поймет мысли, рожденные час назад? Кто может дать объяснения по дню прошедшему? Кто оправдает собственную жизнь? Жизнь Пуньо, стоь бесформенно расползшаяся в его памяти во все стороны пространства и времени — ведь самому ему не известен не только день и час, но даже и месяц собственного рождения. Отца, ясное дело, тоже; не знает он и матери. Эта наколотая двенадцатилетняя девица, что породила его на свет из своего лона, вскоре и рогибла, утонув в уличной луже, потому что нашпиговалась до краев «компотом» домашнего изготовления. Он никогда ее не видел. Не знает ее лица. Никаких ее фотографий не существует. Люди из Города, с которыми разговаривал, вспоминали ее с теплотой. Хорошая, говорят, была задница. Называли ее «Лысой», потому что одна официальная блядь когда-то плеснула ей на голову кислотой, видя, как малая подбирает ее клиентов. Вообще-то, Пуньо мало интересовался собственным происхождением. В той округе, где он проживал, настоящее очень сильно. Настоящее, время несовершенное, не замкнутое. По равнине катится гроза, мчит по автостраде конвой, трещат коротковолновые рации шоферов, среди молний поблескивают огни карет скорой помощи и полицейских машин. На черном небе накладываются друг на друга сине-фиолетовые клубы туч — словно фон для ветхозаветных гекатомб. На спидометре уже восемьдесят, девяносто миль в час. Охранник перелистывает очередную страницу своей книжки; женщина во врачебном халате в подходящий момент зыркает искоса: это «Критика чистого разума» Канта. Пуньо слегка покачивается на своем узком ложе в ритме колебаний разогнавшегося автомобиля. Потому-то колышется и сплетение аппаратуры над ним, и женщина все время протягивает руку, чтобы поправить датчик, трубку, повязку. У нее коротко пристриженные темные волосы, темные глаза, темная кожа уроженки экватора, лицо без морщин — ее уродует лишь невольная гримаса, изгиб губ, словно знамение презрения к себе самой. Холодно поблескивает приколотая к халату пластмассовая табличка. Фелисита Алонсо. Только Пуньо называл ее не так.

ДЕВКА

— Фелисита Алонсо — но все называют меня Девкой, так что не стесняйся.

Была река, и мост над ней, стена, ворота, охранники. Стена поднималась очень высоко, на метры и метры, а еще над ее острыми краями холодным блеском скалились хищные конструкции. Одноглазые ззмеи камер, подвешенных под стеной, сонно изгибались и пошевеливались.

Чиновники, которым передала тебя полиция, в свою очередь передали тебя охранникам на мосту. Они взяли у тебя отпечатки пальцев, странными устройствами заглянули вглубь глаз, отрезали немножко кожицы у самого ногтя. Затем тебя впихнули вовнутрь через маленькую калитку в огромных воротах. Калитка за тобой захлопнулась. На это единственное мгновение ты был снова сам.

Какой-то парк, старинный и запущенный; деревья дико склоненные над аллейками; на самих дорожках толстые ковры опавших листьев, шепчут и трещат на каждом шагу, ветер неустанно шелестит ними — даже видимое отсюда небо, кажется, приняло цвет пепла из крематория.

— Пуньо.

Она стояла под дубом, плотно сложив руки на груди, как бы защищаясь от пронизывающего всю ее холода; необычно низкорослая, необычно худая — даже для тебя. Она курила сигарету, нервность проявлялась даже в кратком движении руки к губам.

Ты подошел к ней, потому что не мог не подойти. Именно тогда она и заявила:

— Фелисита Алонсо — но все называют меня Девкой, так что не стесняйся.

Ты подумал, что — как и все эти мусора, чиновники и доктора — она тебя боится, презирает, но, одновременно, стыдится самой себя. И ты подумал: «Глупая, глупая Девка».

А она прекрасно знала, что крутится в твоей голове, ей даже не нужно было глядеть тебе в глаза.

— Ну что, малыш. Пошли. И осторожней, а то губу откусишь.

— Хуй тебе в жопу, соска лысая.

— Может быть, потом. Пошли уже, пошли.

Было бы до абсурда глупо зарекаться, что никуда не пойдешь, но торчать тут до бесконечности тоже никакой охоты не было — вот и поперся за ней, сунув костлявые кулачки в неглубокие карманы слишком большой по размеру куртки. При этом со злостью ты пинал сухие и мокрые листья. Девка время от времени оглядывалась, только взгляд ее за короткой сигареткой был удивительно пустым: она думала не о тебе. Так что повод для праведного гнева имелся.

Парк оказался громадным. Эта стена, если и вправду ограждает все имение — подумалось тебе — должна тянуться на многие мили. Девка знала дорогу превосходно, шла быстро, не задерживалась. Черех какое-то время над ветками лысеющих деревьев ты увидал очертания крыши далекого дома.

Последнее перекрестье дорожек, последний поворот — и вы вышли на прямую перед подъездом дома. Это было громадное старое дворище, одно из тех, что подавляют своей серой, понурой монументальностью даже многолетних обитателей. В менее солнечные дни можно было получить депрессию уже от одного его вида. А уж во время гроз с громами и молниями доктор Франкенштейн оживляет за этими стенами трупнолицых монстров. Когда дует ветер, выродившиеся лорды совершают здесь кровавые убийства. Каменные горгульи кривят отвратительные морды и таращат глаза, выжидая подходящий момент, чтобы упасть на голову одинокому гуляющему. По этим аллейкам, по этому, на первый взгляд заброшенному саду, одичавшему парку, по кладбищенскому ковру гниющих листьев — просто нельзя прогуливаться в одиночестве. Тишина этого имения, застывшего в вечной осени, и так делает тебя одиноким среди стылых мыслей.

Наученный миру на видеотеке Милого Джейка, у тебя ну не могло быть иных сопоставлений. Ты выругался, сплюнул, пнул листья: они едва-едва поднялись, слипшиеся, накисшие грязной влагой, и тутже опали — отравленная блевотина парка.

По широким ступеням вы поднялись на террасу, что тянулась по всей дине фасада здания и была выложенаквадратными плитами белого мрамора. Ты поднял голову, глянул ввысь: над тобой стена серая, небо серое. За молочным стеклом на втором этаже — за решеткой — размытое детское лицо.

— Школа.

— Все правильно, Пуньо, школа.

Из боковой двери на террасу вышел пожилой мужчина в халате хирурга, обильно запятнанном темной кровью. Он сделал несколько глубоких вдохов, заметил вас, захлопал глазами и тут же спрятался вовнутрь.

Девка отбросила окурок и направилась к главному входу — огромной стеклянной двери. Потом кивнула тебе; теперь, возможно впервые с момента встречи у ворот, она глядела, видя. И легко улыбалась, в этот момент почти красивая.

— Пошли.

КУПЛЯ

— Пошли.

Сейчас тебя повесят, Пуньо, повиснешь на фонаре, сдохнешь, Пуньо, вот какова правда. Здесь и сейчас закончится твоя жизнь.

Только этим шепоткам ты не верил, и правильно. Хотя уже стоял на крыше автомобиля, уже ощущал жесткую веревку на шее. Лысый натягивал ее все сильнее. Голову твою свернуло влево. С той стороны к вам приближалось двое мужчин.

— Ну что тут снова, Зазо? — спросил блондин с береттой. Это он отдавал здесь приказы.

Зазо, самый низкорослый из подходящих, показал быстрым жестом: дело. Тот что повыше, в очках и пальто, открыто оценивал тебя и двоих ожидавших своей очереди на заднем сидении автомобиля.

Блондин переложил беретту в левую руку и подал Зазо правую. Они молча поздоровались.

— Я хочу их выкупить, — заявил тип в пальто.