Читаем без скачивания Размах крыльев ангела - Лидия Ульянова

Часть первая

Маша Македонская

Глава 1. Замуж

Маша осталась совершенно одна на втором курсе института. И до этого-то времени не была окружена родней, жила вдвоем с бабушкой. Родители Машины погибли в горах, когда ей было всего тринадцать, и Маше незачем было знать, что не было в их смерти ничего героического: выпили, не хватило, поехали в ночь в ближайший поселок за водкой, но не добрались, «уазик» повело на глинистой дороге, сбросило с обрыва. Братьев и сестер у нее не было, – родители и так каждый сезон проводили в поле, повесив единственного ребенка на шею бабушки, маминой мамы.

А тут в одночасье не стало и бабушки.

Маша растерялась. Домашняя, нетусовочная девочка, она совершенно не умела жить жизнью вне своей маленькой семьи, не умела веселиться ночи напролет, подкрепляясь пивом, чипсами и энергетическими коктейлями, не умела и не любила собирать компании у себя дома. Она была некрасивой, но очаровательной своей мальчишеской угловатостью, неженской худобой, граничащей с изможденностью, непропорциональностью лица, где глаза и губы занимали почти все свободное пространство.

Досадно хорошая девчонка, с хатой, одна без родичей, а к себе не пускает. То есть нет, пускает, радушно приглашает на чай с домашним печеньем. Вы представляете себе – чай с печеньем! С до-ма-шним!! А в одиннадцать начинает конкретно так намекать, что скоро закроется метро. Ненормальная! Институт благородных девиц, блин! Немудрено, что ни парня, ни подруг.

Но одна Маша была недолго.

Стояла себе возле института на остановке, мокла под дождем в ожидании автобуса и повторяла про себя тему «Сердечные гликозиды». Может, и до сих пор бы повторяла, если бы сухонькая старушка с надломанным старым клетчатым зонтом не толкнула ее легонько под локоть, сказав с укоризной:

– Девушка, что же вы? Ведь вам же сигналят.

Прямо на остановке стояла новенькая иномарка цвета бутылочного стекла. Сигналивший оттуда незнакомый парень перегнулся на сиденье, открыл пассажирскую дверь и оттуда, снизу, вопросительно и терпеливо смотрел на Машу. Маше почему-то стало неудобно перед промокшими в своем ожидании пассажирами, и она юркнула в салон.

И началось!

Вернее, закончилось. Закончилось ее одиночество, ее беспросветная несовременность вкупе с домашним печеньем, чтением вслух русских классиков, привычным посещением Эрмитажа и Русского по выходным, закончилось многолетнее неприятие шума и гвалта дискотек, тихая любовь к телевизору. И тяга к знаниям прошла в один миг.

Машка любила и была любима. Нет, ее, конечно, любили и раньше. Но родительская любовь успела подзабыться. Мишкина любовь была дружбой с большой Д (М+М=Д), она затерялась где-то еще раньше, чем ушла любовь папы с мамой. Бабушка любила ее и вечно воспитывала. А тут ее любили и развращали. Портили. Баловали. Машка быстро научилась «правильно» заходить в бутики – так, чтобы наперебой бросались продавщицы, «правильно» голосовать – так, чтобы останавливалась первая же машина и ничего не требовалось за извоз сверх положенного, «правильно» покупать на рынке, «правильно» клубиться в клубах. Машка получала цветы охапками, драгоценности каждый месяц, на годовщину знакомства, шмотки просто так, потому что проходили мимо магазина и зашли. Ее любимый занимался бизнесом, продавал какие-то экзотические вещи: то ли бивни мамонта, то ли корень женьшеня, то ли осколки тунгусского метеорита – Маша не вникала. Но большую часть времени любимый верным пажом проводил подле своей королевы. Второй курс Маша кое-как успела закончить, но на третьем учеба была заброшена окончательно – что толку мучиться, чтобы потом зарабатывать тромбофлебит, стоя весь день за прилавком в аптеке, – а взять в руки розги без бабушки было некому.

Была, правда, бабушкина сестра. Но с бабушкой сестра поругалась много лет назад, еще живы были Машины родители. Поругались сестры из-за очень важного вопроса, касающегося какой-то шубки из искусственного меха. Как обычно бывает: чем мельче повод, тем глубже и принципиальнее разлад. Бабушки окончательно расплевались и с тех пор не общались даже в праздники. Даже в горе.

Надо, правда, отдать бабушкиной сестре должное: после бабушкиной смерти она тут же объявилась, предлагала Маше денег, звала жить к себе, но Маша посчитала, что это будет предательством, и тактично твердо от всего отказалась.

Да и зачем ей теперь какая-то малознакомая бабушкина сестра, которую она и помнит-то плохо, когда рядом практически постоянно присутствует любимый мужчина?

Свадьбу сыграли шикарную. С индивидуальным венчанием в церкви, с лимузином, со свадебным путешествием в Париж – куда же еще ехать по-настоящему влюбленным? И стала Мария законной женой.

О деловых и личных качествах новоиспеченного мужа Мария много не задумывалась, принимала его таким, какого сама же себе и нарисовала, и все тут. Верной ему готова была быть до гробовой доски. Как полагается. «В горе и в радости, пока смерть не разлучит вас…»

Была ему верной, когда немногочисленные подружки-сокурсницы пытливо расспрашивали о нем, а Маша лишь с улыбкой пожимала плечами. Они советовали повнимательней присмотреться и округляли глаза, а Маша улыбалась.

Была ему верной, когда он начинал ревновать ни с того ни с сего. Слышал в телефонной трубке голос институтского старосты, спрашивающего Машу, и с размаху кидал о стену безвинный телефонный аппарат, принимался орать как ненормальный, обвиняя Машку во всех смертных грехах. Орал и сам себя заводил, а еще пуще заводился от Машиных спокойных улыбок, объяснений, что это просто однокурсник, и дело у него исключительно по учебе. Тогда он в два прыжка подлетал к Машке, настигая на середине комнаты, и начинал душить, оставляя на шее безобразные синюшные пятна. Маша быстро поняла, что ни в коем случае нельзя возражать и улыбаться никак нельзя. Он же бешеный!

Была ему верной и тогда, когда, замаливая вину, он ползал перед ней на коленях, осыпал подарками, целовал обнаженные ноги, грозился наложить на себя руки, если не простит. Хватался за нож и начинал у нее на глазах вскрывать себе вены. Правда, не до крови, Машка успевала простить раньше, чем брызнет первая капля. Одно слово, бешеный!

Была ему Мария верной и тогда, когда начались проблемы по бизнесу. Что-то там приключилось то ли с партией бивней мамонта, то ли с урожаем женьшеня. Раздавались звонки с угрозами, приходили домой смурные бритоголовые мужики с орлиными носами и плохим русским, топтались грязными ботинками по светлому ковролину, рассаживались как у себя дома в гостиной, стряхивая пепел в цветочные горшки и плошки с ароматическими лепестками. После их ухода муж, тая страх в уголках глаз, начинал расшвыривать мебель, рвать Машины книги, бить посуду. Багровел лицом, грозно поводил кадыком, вздувал вены на жилистых руках, обещал кому-то что-то показать. Ни дать ни взять бешеный!

Была верной, когда исчезла удобная, любимая Машей машина. Была верной, когда временами стало не на что купить еды. Даже когда пришлось отдать за долги все драгоценности, тоже была верной.

А в понятие верности мудрая Мария вкладывала не столько отсутствие с кем-то еще телесной близости, сколько безоговорочное доверие и принятие как должного каждого мужниного решения.

Тяжелее всего оказалось быть верной тогда, когда узнала, что квартира, в которой она родилась, выросла, стала женщиной, старательно вила свое гнездо, скорее всего больше не будет им принадлежать. Было очень-очень трудно сохранить верность в тот момент. От жалости к себе и к квартире, которая перейдет теперь неизвестно в чьи, может быть, вовсе не такие заботливые руки, Маша тихонько заплакала, а он ударил ее наотмашь по щеке и выскочил из квартиры.

Ну что же делать, раз бешеный…

Маша до утра сидела одна посередине гостиной. Ждала мужа. Опять звонили с угрозами, за неимением мужа пугали Машу. Маша терзалась виной, считала себя в ответе за семью, ломала голову: что же будет дальше? Зачем она не сдержалась, вынудила человека уйти из дому? То ли паковать вещи, то ли что делать?

На всякий случай выписала перечень вещей, которые можно было бы подороже продать. Странно, когда покупаешь, то стоят они больших денег, а когда продаешь, то сущие копейки. Но когда захотела осмотреть две свои намеченные к продаже шубки, то обнаружила, что в шкафу остались от них только пустые плечики. Не было и расшитых стразами вечерних платьев от Армани и Татьяны Парфеновой.

Маша стойко вздохнула и поправила на пальце тоненькое обручальное колечко – единственное оставшееся у нее украшение. Бешеный муж не звонил и не возвращался, хотя на дворе было уже утро. Маша взяла себя в руки и села обзванивать городские больницы.

Объявился он ближе к вечеру.

Влетел в квартиру ураганом, весенним ливнем. Подхватил на руки недоумевающую, пережившую все страхи Машу, завертел-закружил по комнате, хохоча и вопя: