На столе лежал официального вида документ на арабском языке. Нотариус сказал, чтобы я прочел его.
— Я не знаю арабского.
— Тогда просто подпишите, — ответил он, разглядывая золотой «ролекс» на своем запястье.
Он протянул мне ручку «монблан». Я подписал документ, как и было велено. Нотариус встал и подвинул по столу в мою сторону тяжелый железный ключ, заметив:
— А вы очень рисковый человек.
Я задержался на мгновение, чтобы заглянуть ему в глаза. Он встретил мой взгляд совершенно спокойно. Я взял ключ. И тут сила мощного взрыва бросила меня на землю. Окна распахнулись внутрь с впечатляющей энергией, разбитое стекло градом разлетелось по всему кабинету. Оглохший, осыпанный осколками и совершенно не понимающий, что происходит, я еле поднялся. Ноги тряслись так сильно, что мне было трудно стоять. Безукоризненно одетый нотариус ловко спрятался под письменным столом; похоже, у него уже был опыт подобного рода. Он молча поднялся, отряхнул стекло с плеч, поправил шелковый галстук и открыл дверь, чтобы я вышел.
На улице кричали и бегали в разных направлениях люди; гудела пожарная сигнализация, ревели сирены полицейских машин. Была и кровь. Много крови, разбрызганной по лицам и по порезанной стеклом одежде. Я был слишком потрясен, чтобы как-то помочь раненым, которые вереницей выходили из гостиницы со стеклянным фасадом. Пока я наблюдал за ними (всё выглядело, как в замедленной съемке), ко мне неожиданно подъехало маленькое красное такси.
Водитель отчаянно закричал, высунувшись из пассажирского окна:
— Étranger! Monsieur étranger![1] Быстрее сюда, здесь опасно для иностранцев!
Я забрался в машину, и таксист крутанул руль, вливаясь в общий поток движения.
— Это террористы, террористы-смертники, — разъяснил он ситуацию. — Они устраивают взрывы по всей Касабланке!
Красный «пежо» пробирался в западном направлении, стремясь выехать из центра города. Но я думал не о том, что происходило на дороге, не о бомбах и не о пролитой крови, я думал о жене, которая была там, дома, в Лондоне. Мне виделось, как экстренные сообщения буквально разрывают экран телевизора, и я представлял, как бедная беременная Рашана прижимает нашу малышку к своему уже такому большому животу. Я был уверен, что теперь у жены просто не хватит духу согласиться принять новую культуру и осуществить мои мечты. Ее и раньше пугало марокканское мусульманское общество, особенно после теракта 11 сентября и второго конфликта в Персидском заливе. Но поворачивать назад было поздно. Деньги уплачены, документы подписаны и проштампованы не раз и не два.
Ключ был у меня в руке. Символ будущего или, возможно, свидетельство дурацкой покупки. Я смотрел на него, разглядывая древние бороздки на железе, и клял себя за то, что так легкомысленно нарываюсь на опасность.
В этот момент водитель нажал на тормоза.
— Мы приехали! — воскликнул он.
Мой интерес к Марокко объясняется многими причинами. Им нет числа, и возникли они давным-давно. Отец мой был афганцем по национальности, и сколько я помню себя в детстве, он всегда мечтал увезти нас на родину. Но долгая война, которую пришлось выстрадать этому народу, так и не позволила нам отправиться к неприступным вершинам Афганистана. Поэтому с того самого времени, как мы с сестрой обрели способность ходить, нас усаживали в семейный автомобиль-универсал, на крышу которого горой складывались пластиковые чемоданы, и наш садовник вез нас прочь от скучных спокойных лужаек английской сельской местности через Францию и Испанию прямо к горам Высокого Атласа в Марокко.
Отец хотел дать нам, детям, возможность хотя бы отчасти представить, как выглядела его родина. Нам открывались пестрые ковры горных перевалов и крутых ущелий, пустынь и оазисов, величественных старинных городов-крепостей, культура которых была тесно связана с племенными законами чести и уважения. Моя мать получала огромное удовольствие от покупок, азартно торгуясь с местными продавцами и приобретая всякую всячину: от кафтанов до свечей; а еще она не упускала случая попытаться уговорить многочисленных хиппи, которых мы встречали по дороге, вернуться в свой далекий дом, к родителям.
Во время каждой такой поездки дорога в горах с последующим спуском к вздыбленным дюнам Сахары, где устало брели «синие люди», кожа которых впитала в себя краску их одежды цвета индиго, занимала несколько недель. В дороге мы часто останавливались — сходить в кустики, поесть плодов кактуса и потратить свои карманные деньги на обломки аметиста, что продавали возле каменоломен. Самое раннее мое воспоминание — это большой, окруженный стеной город Фес. Узкие, не шире бочонка, тускло освещенные очаровательные улочки, мощенные булыжником, где на прилавках под открытым небом продавалось все, что душе было угодно. Горы специй и свежесобранных трав и фруктов: шафран, анис, паприка, маринованный лимон и горы блестящих маслин; кедровые шкатулки, инкрустированные верблюжьей костью; ароматные кожаные сандалии и терракотовые горшки; грубые берберские ковры и кафтаны с позолотой; амулеты и талисманы.
Вне всякого сомнения, для меня самыми любимыми уголками сука были те, где черные маги покупали все необходимое для своих заклинаний. Стены этих лавок были увешаны клетками, в которых сидели живые хамелеоны, кобры, саламандры и жалкого вида орлы. У стен стояли побитые временем шкафы с ящиками, по рассказам отца, наполненными до краев сушеной китовой кожей, волосами мертвецов и другими подобными вещами.
Марокко добавило ярких красок моему рафинированному английскому детству, в котором, чаще всего одетый в рубашку из «кусачей» серой фланели и вельветовые шорты, я играл под небом, вечно затянутым облаками. Это королевство всегда было местом, куда хотелось убежать, местом, где все ощущалось удивительно ярко, и что самое важное — местом, имевшим душу. И теперь, когда я сам обрел семью, я счел своим долгом одарить тем же собственных детей — добавить красок в палитру их восприятия культуры. Конечно, было бы проще сдаться и не совершать такого грандиозного побега с Британских островов, но что-то подгоняло меня изнутри: ощущение того, что если я сейчас не воспользуюсь этой возможностью, то буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.
Существовала и еще одна причина, склонявшая меня в пользу Марокко. Мой дедушка по отцовской линии последние годы своей жизни провел на небольшой вилле на морском берегу в Танжере. Смерть любимой жены, которой было всего пятьдесят девять, сломила его. Не в силах справиться с воспоминаниями, дедушка переехал в Марокко, поскольку они никогда не бывали там вместе. Однажды утром, следуя своим обычным маршрутом вниз под горку от кафе «Франс» к дому, он был сбит сдающим назад грузовиком, перевозившим кока-колу. Весь в крови и без сознания, он был спешно доставлен в больницу, где и скончался спустя несколько часов. Я тогда был слишком мал даже для того, чтобы запомнить дедушку, но все равно у меня осталось грустное чувство.
