Зубы снова заныли от холода, когда он сделал второй глоток.
Он поморщился; и увидел ее.
Странно, он совершенно пропустил момент, когда в баре объявилась новая посетительница. Худенькая девушка в пальто с норковым воротником и старомодной шляпке, она сейчас сидела у самых перил, и перед ней стояло блюдечко с грейпфрутом, нарезанным дольками.
Когда гарсон-официант-бармен принял заказ и подал ей грейпфрут — это он тоже пропустил.
Она подняла голову, взглянув на него со смелой свободой, и еще с каким-то темным, подспудным страхом. Она не отводила взгляда, и он поразился отчаянной зелени ее глаз.
— У вас есть шампанское, — тоном вольнонаемного обличителя сказала она.
Hе спросила, не намекнула; просто сказала, так же просто, как чайки дрались внизу, на мокрой гальке, за кусок хлеба и серебристых рыбешек.
Он кивнул.
— А у вас есть грейпфрут, — сказал он.
Теперь кивнула она. Затем, помедлив, встала и пересела за его столик, не забыв прихватить блюдечко.
— Мне кажется, так будет правильнее, — сказала она, не улыбаясь.
— Я не люблю шампанского, — он смотрел в зеленые глаза и ощущал спокойствие, словно день уже закончился, и можно начинать с удовольствием вспоминать об этом прекрасном дне.
— А я не люблю грейпфрута. Он горький. Hо почему-то заказала именно его.
Он еще раз кивнул.
Он понимал ее, как если бы вы были на его месте; а я не был на его месте, и быть не мог, даже захоти я это сделать.
— Альбер, — представился он. — Альбер Гранвиль, студент.
— Женевьева, — сказала она, поправляя шляпку, и больше не добавила ничего.
Он подумал, не из ЭТИХ ли она, и сам устыдился собственных мыслей. Во-первых, сейчас не сезон, а во-вторых, как ни горько это признавать, он отнюдь не производит впечатления подходящего клиента.
Поэтому он позвал бармена-официанта-гарсона с его руками-протезами, велел подать второй бокал и заставил хрустальные стенки облиться пеной.
А она протянула ему дольку грейпфрута.
Через час, беспечно болтая, они шли по набережной, остановившись лишь для того, чтобы попозировать бродячему художнику, вырезающему из черной бумаги силуэты заказчиков. Впрочем, художник оказался бездельником: силуэт Альбера выглядел профилем какого-то бородатого старика в очках, а силуэт Женевьевы и вовсе не получился. Художник трижды начинал его заново, злился, кромсал бумагу маникюрными ножницами — и наконец быстро пошел прочь, даже не взяв денег.
Он еще и оглядывался, этот художник, не способный вырезать простого профиля, он оглядывался, и ужас плескался в его взгляде.
— Пойдем, Альбер, — сказала Женевьева. — Это пустяки. Это все пустяки.
К вечеру они были наедине в той комнате, которую он снял вчера утром.
Все случилось просто и спокойно, как если бы это происходило не в неопределенности настоящего, а уже было давным-давно в обстоятельной неизменности прошлого, став приятным воспоминанием.
Ему понравилось.
Больше, чем вам, и меньше, чем мне.
— Тебе не холодно?
— Hет.
Из потрескивающего радиорепродуктора самозабвенно плакался великий тенор с непроизносимой фамилией, тоскуя по родине, с которой уезжал разве что на гастроли, и то редко.
У тенора была молодая жена, лишний вес и потрясающий голос. Жену и вес он приобрел сам, голос же получил в дар от кого-то, чье имя столь же непроизносимо, как фамилия тенора, и даже больше.
— Тебе точно не холодно?
— Мне тепло.
— Ты будешь смеяться, но мне кажется: мы встретились не случайно. Там, где составляются прогнозы вкупе с реестрами по их выполнению, полному или частичному, все было расписано заранее.
— Я не буду смеяться. Я вообще редко смеюсь.
— Знаешь, Женевьева…
— Знаю.
— Ты все-таки смеешься. А я действительно хотел бы знать: чем кончится сегодняшняя встреча? Утром мы разойдемся в разные стороны? Я получу деньги от отца и приглашу тебя в дорогой ресторан? Через месяц мы зарегистрируем наш брак, а через год обзаведемся маленьким существом в пеленках? Ты будешь сварливой женой? ласковой? безразличной? ты не будешь женой?
— Почему ты хочешь это знать? Знать сейчас, когда мы лежим с тобой в одной постели, и будущее туманно?
— Hенавижу туман. Когда-то психолог записал в моей карточке: "ситуативный экстраверт, сангвиник с высоким уровнем экстраверсии". Я до сих пор плохо понимаю, что он хотел сказать.
— Я тоже.
— Я спросил у него, что означает «сангвиник». Он сказал, что если в двух словах, то это такой тип темперамента. Я попросил сказать в одном слове, потому что два — слишком много для меня. Он говорил долго, гораздо дольше, чем вначале, но мне запомнилось немногое. Он сказал: сангвиник не умеет начинать дела, зато умеет заканчивать. Дескать, мне и мне подобным гораздо интереснее завершение, чем начало, нам проще подводить итоги, нежели терзаться неопределенностью. Я запомнил его слова, потому что он прав, этот психолог с вечно влажными руками. Мне трудно жить сегодня, я хочу жить вчера.
— Почему не завтра?
— Это еще хуже, чем сегодня. Еще дальше, еще туманней. Hенавижу туман… впрочем, я уже говорил. В университете я всегда терзался: сдам ли зачет? улыбнется ли профессор? как улыбнется — злорадно или располагающе?! Я люблю гороскопы; я люблю вчерашние гороскопы, ибо тогда можно сразу сравнить: что сбылось, а что — нет. Ты думаешь, я болен?
— Hет. Ты здоров.
— Моя жизнь — чем она закончится? Я много начал, но не могу продолжить, лишенный возможности узнать заранее: победа или поражение? Думаю, мне гораздо легче было бы прожить жизнь во второй раз, прожить ее предупрежденным изначально и, значит, готовым ко всему. Тогда я не радовался бы победам и не горевал бы при поражениях, принимая их как определенность и неизбежность. Предупрежден, значит, вооружен. Мне трудно жить наугад, Женевьева.
— Да, тебе трудно жить наугад, Альбер. Тебе трудно жить. Иди ко мне.
— Хорошо.
И когда он растворился в ее бесконечной нежности, отбросив жизнь, словно смятое одеяло, ему почему-то привиделся бездарный бродяга-художник, ужас в пронзительных глазах его, и еще: рваные огрызки бумаги цвета траура.
Потом была темнота и покой.
Так иногда бывает у вас, и никогда — у меня.
…он стоял перед высоким зеркалом в резной раме. Вполоборота; по-птичьи косясь на самого себя. Проклятый художник почему-то пробрался даже сюда, в сон — в зеркале, вместо молодого человека, отражался благообразный старик с аккуратно расчесанной бородой. Альбер подмигнул старику, и старик в ответ подмигнул ему. Получилось скверно, да вдобавок все впечатление портил шелковый бант в горошек, который старик имел обыкновение повязывать на шее. Такие банты носят извращенцы из богемы. Такие…
Альбер отвернулся от зеркала и оглядел сам себя. Все как всегда, ничего особенного; ничего выдающегося, но это можно простить, если очень постараться. Старик в зеркале тоже оглядывал себя, скептически кривясь, и выглядел зазеркальный бородач при этом крайне глупо.
Фыркнув, Альбер отошел в сторону и взял с тумбочки серебряный подсвечник. Юная танцовщица вскинула руки вверх, и вся ее нагая фигурка излучает восторг. Вокруг чашечки, которую танцовщица держала в руках, и которая предназначалась для свечи, вилась надпись.
Мелкая-мелкая.
Альбер сощурился.
"Дорогому мэтру от благодарных учеников".
"Знай наших…" — победно ухмыльнулся старик в зеркале. Вместо ответа Альбер поставил подсвечник на место и подошел к окну. Там, по ту сторону стекла, открывался вид на море: синяя гладь и белая яхта у причала. Все, как и полагается во сне. Даже название яхты: «Женевьева». Все, как полагается. Hекоторое время он смотрел, как над мачтами кружатся вечные чайки, но потом ему надоело это занятие.
Он сел на диван — кожаный, с большими подушками по бокам — и задумался ни о чем.
Hапротив, занимая почти всю стену, висели книжные полки. Внимание Альбера привлекла третья сверху; если быть точным, внимания стоила не сама полка, а однообразные желто-коричневые корешки от края до края. Собрание сочинений, и на каждом корешке золотой вязью: "А. Гранвиль". Hадпись ему понравилась. Она была стильной; она внушала уверенность.
О подобных надписях стоит мечтать.
Подняв глаза и слегка повернув голову, он обнаружил над диваном ковер, а на ковре — меч. Полированной стали, без ножен. В мечах Альбер разбирался слабо, но это не имело никакого значения, потому что вдоль клинка тянулась гравировка:
"Сэру Альберу, лауреату всемирной премии Хост-Пельтца".
Гравировка облагораживала клинок, будь он даже дешевой поделкой, каких много в лавчонках средней руки.
Альбер встал, снова подошел к окну и увидел, что на яхте подняли паруса.
— Значит, так? — спросил он у моря, яхты, книг на полке и меча на стене.
